Убийство Микки Брайан, тихой учительницы начальной школы, потрясло её маленький техасский городок. Потом в убийстве обвинили её мужа — любимого директора средней школы.

---

История: Памела Коллофф / Оригинал статьи: ProPublica / Дата публикации: 23 мая 2018

---

I.

По большей части утром небо ещё было чёрным, когда Микки Брайан совершала короткую поездку из своего дома на Авеню О через маленький техасский городок Клифтон в начальную школу. Порой её машина была единственной на дороге. Одноэтажное кирпичное здание школы стояло чуть южнее пересечения шоссе 6 и просёлочной дороги 219 — перекрёстка, где ещё недавно располагался единственный светофор в городе. Микки всегда приходила первой из учителей, обычно устраивалась за своим столом уже к семи утра. Худощавая, тихая женщина с короткими каштановыми волосами и светлой кожей, она дорожила уединением ранних утренних часов — до того, как появлялись коллеги и далёкие детские голоса вдруг разом возвещали о начале дня.

Однажды утром Микки не появилась на работе. Был вторник в конце октября — 15 октября 1985 года, — воздух был влажным после сильного ливня, прокатившегося накануне ночью. Когда в 7:15 утра учительница пятого класса Сьюзен Кляйне прошла мимо, в классе Микки было темно. Она остановилась в замешательстве, заглянула внутрь и попробовала дверь — та была заперта. Сначала Сьюзен решила, что её пунктуальная до фанатизма подруга снимает копии в другой части здания, но к восьми утра Микки всё ещё не было, и Кляйне поспешила к директору Рексу Дэниелсу. «Ты забыл вызвать замену?» — спросила она в растерянности. — «Микки нет».

Дэниелс попросил секретаря позвонить домой Брайанам, но никто не ответил. Зная, что муж Микки, Джо, директор средней школы Клифтона, уехал на конференцию, он велел секретарю позвонить родителям Микки — Отису и Вере Блю. Они понятия не имели, где может быть дочь — они виделись с ней накануне днём, когда она заехала к ним на Авеню Л, — однако пообещали немедленно поехать проверить. «Я почувствовал, что что-то не так, — впоследствии сказал Дэниелс, как указано в полицейском протоколе, — и вышел из школы, чтобы поехать к дому Микки».

Клифтон находится в ста шестидесяти километрах к юго-западу от Далласа, среди пустынных прерий, изрезанных ручьями и речными долинами. В городке тогда жило — как и сейчас — около трёх тысяч человек, многие из которых были потомками норвежских фермеров, обосновавшихся в южном округе Боски ещё до Гражданской войны. Оба Брайана были хорошо известны и любимы в городе. Микки — сорок четыре года — когда-то выбранная одноклассниками на титул Мисс Клифтон, хотя сама  она внимания сторонилась. Даже с теми немногими, кому позволяла сблизиться с собой, она оставалась сдержанной. Джо, на год её старше, наоборот, жил общением. Тёплый и открытый, с редким умением расположить к себе собеседника, у него было  добродушное, живое лицо и голубые глаза, всегда оживлённо мерцавшие за большими очками в проволочной оправе. В школе он был неиссякаемой энергией, педагогом с такой страстью к своему делу, что на пятничных футбольных матчах казалось, будто он одновременно везде: окликал учеников и их семьи, не путая ни единого имени.

Микки и Джо знали друг друга ещё с начальной школы. Они впервые встретились, когда Джо, выросший на ферме примерно в шестидесяти километрах к юго-востоку от Клифтона, близ Уэйко, приехал навестить двоюродного брата в соседнем Мосхайме, где тогда жила семья Блю. Встречаться они начали лишь больше двух десятилетий спустя, в 1968-м, когда оба получали магистерские степени в области образования: она — в университете Бэйлора в Уэйко, он — в университете Тринити в Сан-Антонио. Джо только что пережил распад четырёхлетнего брака, который так и не сложился, и в Микки нашёл то, чего ему не хватало. Микки была тихой, невозмутимой и практичной женщиной, которая, вопреки техасским стандартам красоты, не пользовалась макияжем и предпочитала балетки. Её трогала открытость Джо, и когда он рассказывал о ней или публично хвалил её — а делал он это часто, — она застенчиво касалась его руки. В 1969 году они обвенчались на тихой домашней церемонии у пастора детства Джо. Микки не хотела лишней суеты.

Брайанов объединяло общее призвание: они верили в силу педагогики. Переехав в Клифтон в 1975 году после того, как Джо предложили должность директора, они с головой погрузились в жизнь своих учеников. Если семьям не хватало средств, Джо и Микки молча платили за школьные обеды, выпускные экскурсии, новую одежду. Каждое лето они вместе разрабатывали планы уроков для будущих четвероклассников Микки и придумывали новые способы достучаться до самых несговорчивых из них. По вечерам Джо нередко садился рядом с Микки и помогал ей проверять тетради. Они были не похожи на другие супружеские пары — несколько знавших их женщин отмечали это с уважением: Микки и Джо скорее напоминали команду. Оба любили детей, но своих завести им так и не удалось — неизменная данность их брака, которая, казалось, лишь сближала их. Почти каждый вечер они совершали долгие прогулки по Клифтону; нередко их можно было видеть идущими рука об руку по широким жилым улицам городка, поглощёнными разговором.

Дэниелс приехал первым. Одноэтажный кирпичный дом Брайанов стоял у ухоженного палисадника на самой южной окраине города. Двустворчатые ворота гаража были подняты, внутри стоял коричневый «Олдсмобиль» Микки. На подъездной дорожке лежали утренние выпуски «Уэйко Трибьюн-Геральд» и «Даллас Морнинг Ньюс». Дэниелс нажал звонок. В доме было темно и тихо.

Мгновение спустя по дорожке заторопились Блю — с запасным ключом. Дэниелс прошёл следом. Вера шла впереди, зовя дочь по имени. Она первой вошла в спальню и Дэниелс услышал её крик. Они с Отисом бросились за ней. В спальне повсюду была кровь — брызги на постели, на потолке, на всех четырёх стенах. Дэниелс немедленно обнял Веру за плечи и вывел её с Отисом в гостиную. Сам он дальше порога не шагнул, но из дверного проёма было ясно: Микки мертва.

Тело лежало поперёк незастеленной кровати, вытянутые ноги свисали с края матраса. Розовая ночная рубашка была задрана до верхней части бёдер, ниже пояса на ней не было ничего.

Дэниелс бросился к кухонному телефону. «Кажется, кто-то ворвался в дом и застрелил Микки», — произнёс он.

Весть об убийстве разнеслась по Клифтону в то же утро. «Мы были ошеломлены, — рассказала мне Синди Хорн, работавшая тогда помощником учителя в начальной школе. — Никто не мог осмыслить произошедшее. Кто мог причинить вред Микки?» Среди всеобщего потрясения и горя, добавила она, «первая мысль была о Джо — что он будет совершенно раздавлен».

В ста двадцати километрах оттуда, на ежегодной конференции Техасской ассоциации директоров средних школ в Остине, Джо незадолго до десяти утра отвёл в сторону исполнительный директор организации Гарольд Мэсси. Двое мужчин знали друг друга много лет, и когда они уединились в фойе одного из конференц-залов отеля «Хайатт Риджэнси», Мэсси сразу перешёл к делу: Микки застрелена у них дома. «Вы уверены, что располагаете точными сведениями? — с трудом выговорил Джо. — Микки Брайан из Клифтона, штат Техас?» Мэсси поддержал его под руку, когда тот зашатался.

Трое директоров, которых Мэсси попросил о помощи, нашли Джо у стойки регистрации. Он выглядел потерянным, лицо окаменело от шока. Он сидел в одиночестве, обхватив голову руками. Они проводили его в номер, где он лёг в постель, дрожа. Так и не сняв костюма с галстуком, натянул одеяло до подбородка.

Двое давних коллег из Клифтона — суперинтендант Ричард Лиардон и заместитель директора начальной школы Глен Никс — приехали около полудня, чтобы отвезти его домой. Увидев их, Джо разрыдался. Прежде чем сесть в машину суперинтенданта, он отдал ключи от своего чёрного «Меркьюри» одному из помогавших ему директоров, согласившись доставить машину обратно в район Уэйко. «Почти всю дорогу молчали, — рассказал мне Никс о поездке длиной более двух часов из столицы штата на зелёные холмистые просторы округа Боски. — Джо сидел сзади, опустив голову, и всю дорогу плакал».

______________________

II.

Когда трое мужчин подъехали к дому незадолго до трёх часов пополудни, он был оцеплен жёлтой лентой. Дом кишел сотрудниками правоохранительных органов: сцену преступления отрабатывали рейнджеры штата, регулярно помогающие местным полицейским управлениям в расследованиях убийств, офицеры полиции Клифтона, заместители шерифа и техники государственной криминалистической лаборатории. В растерянности Джо отвечал на вопросы следователей прямо из машины суперинтенданта. Их прежде всего интересовало, было ли в доме огнестрельное оружие. Джо объяснил, что в спальне хранился заряженный дробью пистолет калибра .357, которым он отпугивал гремучих и медноголовых змей, иногда заползавших во двор. Разговор оказался недолгим, и после того, как следователи вернулись к работе, Джо отвезли в дом родителей Микки, куда уже собрались друзья и соседи. «Что я буду делать без Микки?» — снова и снова спрашивал он Сьюзен Кляйне. Когда та обняла его, он держался за неё так, словно без неё упал бы.

Следователи оставались в доме почти до полуночи, тщательно изучая место преступления. Зацепиться было почти не за что: соседи ничего необычного не видели и не слышали, никаких ниточек — ни кровавых отпечатков пальцев, ни следов обуви. (Спермы во влагалищных мазках, взятых впоследствии для экспертизы на изнасилование, обнаружено не было). Тем не менее постепенно картина убийства начала складываться. В Микки стреляли четыре раза: один раз в живот и трижды в голову. Выстрел в левую сторону лица был произведён практически в упор. Обыск дома показал, что пистолет калибра .357 исчез вместе с золотым обручальным кольцом Микки, её часами и кольцом с бриллиантами. Крошечные свинцовые дробины, рассыпанные по спальне и засевшие в ранах, навели следователей на мысль, что убийцей было использовано именно это оружие. Явных следов взлома в доме не было, однако рейнджер, обнаруживший запертую заднюю дверь, не смог установить, была ли она закрыта до приезда полиции или после. На кухонном полу нашли окурок, хотя никто из Брайанов не курил. В совокупности улики указывали в одном направлении: Микки стала жертвой ограбления, переросшего в убийство.

В надежде получить новые сведения рейнджеры вызвали Роберта Тормана — детектива из полицейского управления Харкер-Хайтс соседнего округа Белл, который прибыл в тот же вечер. Торман был подготовлен в области судебной дисциплины, известной как «анализ картины следов крови»: её специалисты считают капли, брызги и дорожки крови на месте преступления бесценными источниками информации, способными пролить свет на мельчайшие подробности произошедшего и даже восстановить точную хореографию преступления. Торман водил лупой медленными широкими движениями. К тому времени тело Микки уже вывезли — осталась лишь промокшая от крови голубая матрасная ткань, — однако он внимательно изучил красновато-коричневые пятнышки на стенах, вглядываясь в их контуры и размеры. Прикрепив булавками нитки к пяти небольшим пятнам над изголовьем кровати и протянув их вниз к матрасу, он провёл осмотр, который в итоге дал немного нового: лишь предположение, что убийца, вероятнее всего, стоял с западной стороны кровати в момент выстрелов.

Пока следователи продолжали работу, Джо провёл ночь у матери Тельмы в Элм-Мотте — небольшом городке к северу от Уэйко. Она переехала туда после того, как Джо и его братья — старший Джеймс и брат-близнец Джерри — покинули отчий дом, и осталась там после смерти их отца. Джо лежал без сна, в голове роились мысли, пока усталость наконец не взяла своё.

На следующий день в похоронном бюро Клифтона он узнал, что рейнджер Джо Вайли, возглавлявший расследование, хочет с ним поговорить, и направился в полицейский участок. Вайли — матёрый законник, проработавший пятнадцать лет дорожным патрульным, прежде чем получить повышение в элитное подразделение, — хранил невозмутимость под полями белой ковбойской шляпы. Держался с уверенностью человека, способного докопаться до истины. Джо пришёл без адвоката — ход расследования не давал поводов думать, что он нужен. Несмотря на сухой, деловой стиль Вайли, допрос не носил обвинительного характера.

Пока рейнджер задавал стандартные вопросы о Микки, об их браке и о днях, предшествовавших убийству, Джо объяснил, что в последний раз разговаривал с женой по телефону. Он позвонил ей из гостиничного номера около девяти вечера 14 октября, накануне её отсутствия на работе. Сам смотрел церемонию «Кантри Мьюзик Эворд», она выставляла оценки. Была в хорошем настроении, добавил он; говорили о дожде.

Рейнджер слушал, но делился немногим, упомянув лишь, что обнаружил металлическую шкатулку, о которой Джо рассказал накануне: в ней Брайаны держали тысячу долларов наличными. Денег в ней не оказалось, а сама шкатулка была покрыта пылью — судя по всему, никто к ней давно не прикасался. Вайли посоветовал ему поискать деньги в другом месте. Джо никаких версий о преступлении не высказал, и допрос не дал новых зацепок. «Мистер Брайан сообщил, что не имеет ни малейшего представления о том, кто мог желать смерти его жены», — отметил Вайли в рапорте.

Вайли и другим следователям нужно было двигаться быстрее. Это было уже второе нераскрытое убийство за год в городке, где люди не запирали двери и с трудом могли припомнить последнее убийство. Всего четыре месяца назад, 19 июня, Вайли был вызван в Клифтон в связи с гибелью семнадцатилетней Джуди Уитли. Её обнажённое тело нашли в зарослях кедра на западной окраине города. Подробности места преступления потрясли жителей: на запястьях девушки были следы от верёвки, рот заклеен серой клейкой лентой. Судмедэксперт впоследствии установил, что она была изнасилована и задушена. Дело Уитли оставалось нераскрытым.

Когда в менее чем километре от этого места убили Микки, город охватила новая паника. Неспособность полиции произвести ни единого ареста лишь усиливала страх и неопределённость: были ли преступления случайными или каким-то образом связаны? Сьюзен Кляйне, у которой был класс напротив Микки и которая жила одна, стала ночевать у сестры и всегда держала пистолет под рукой.

Хотя Вайли и другие следователи испытывали колоссальное давление, новых улик добыть не удавалось. В дни после гибели Микки Техасский департамент общественной безопасности поднял вертолёт над пастбищем близ дома Брайанов в поисках одежды, которую мог бросить бездомный, замеченный поблизости и рассматривавшийся как возможный подозреваемый. Рейнджеры расспрашивали рабочих бетонной бригады, трудившейся на авеню О, проверяли обувь и брюки садовника, который, по имеющимся сведениям, в то утро был рядом с домом. Опросили семью девочки-подростка, в чьё окно заглядывал незнакомец несколькими ночами ранее. Зацепиться было не за что.

Затем, в субботу 19 октября, четыре дня спустя после убийства, Вайли получил первый серьёзный сигнал: Чарли Блю, старший брат Микки, утверждал, что располагает важными сведениями. Блю, живший в Плант-Сити во Флориде, где занимал должность вице-президента агрохимической компании, успел вылететь в Техас во вторник, узнав о смерти сестры. Они не были особенно близки — его напористый характер всегда контрастировал с мягкостью сестры, и хотя между ними не было ни обиды, ни отчуждения, они не виделись с февраля, за восемь месяцев до её гибели. С зятем Чарли тоже не был близок, хотя отношения у них были приятельскими: Джо иногда помогал ему на его ферме под Клифтоном — они вместе ставили заборы, вакцинировали скот, чинили водопровод.

Как Блю впоследствии изложил в письменных показаниях, именно в ту пятницу, не видя никакого прогресса в деле, он решил позвонить Баду Сондерсу — бывшему агенту ФБР, ставшему частным детективом, который работал по контракту с его агрохимической компанией. «Я попросил Бада Сондерса приехать в Клифтон и кое-что разузнать, потому что меня тревожили некоторые обстоятельства смерти сестры», — объяснял Блю в своих показаниях. При этом он не сказал Джо ни о частном детективе, ни о том, что именно его беспокоит.

Сондерс не мешкал: преодолев около пятисот километров из западнотехасского Мидленда, где он жил, он приехал в закусочную Dairy Queen в Клифтоне на следующий день после полудня. «Я вошёл в закусочную и предложил Баду выйти и прокатиться, чтобы рассказать о своих опасениях», — писал Блю. «Мы некоторое время ездили по окрестностям, разговаривая об убийстве».

Они были в машине Джо, которую Блю взял на следующий день после обнаружения тела. Он попросил разрешения пользоваться ею на время пребывания, и Джо, которого родственники сами возили между Элм-Моттом и Клифтоном, охотно согласился. В какой-то момент поездки, по словам Блю, он остановился, чтобы они с Сондерсом могли справить нужду, и сапоги Сондерса запачкались в грязи. В поисках чего-нибудь, чем можно почистить обувь, Блю открыл багажник и тут же увидел картонную коробку с фонариком, лежавшим линзой кверху. «Я заметил, что на линзе как будто кровяные пятнышки», — писал Блю. Он передал фонарик Сондерсу, и тот согласился: маленькие тёмные точки похожи на кровь.

Блю и Сондерс вернулись в город с фонариком в багажнике и направились к дому Брайанов. «Я знал, что там работает бригада по уборке и покраске, и подумал, что там могут быть какие-то офицеры», — писал Блю. Обнаружив дом незапертым и пустым, они зашли внутри, убедились, что никого нет, вышли, нашли телефон-автомат и позвонили рейнджерам.

Целый ряд подробностей их истории, изложенной Сондерсом сначала по телефону, а затем в Рейнджерской станции в Уэйко, должен был побудить Вайли копнуть глубже. Почему они не поехали прямиком в полицейское управление Клифтона с тем, что нашли? Зачем вошли в дом Брайанов самостоятельно и что они там делали? Почему не позвонили в полицию с телефона Брайанов?

Но если Вайли и добивался от них объяснений, никаких записей об этом не сохранилось. Вместо этого около полуночи он оформил ордер на обыск «Меркьюри». Багажник осмотрели и сфотографировали, как и чистый салон, где не было ни следа грязи с сапог Сондерса. (Сондерс впоследствии заявил, что соскоблил грязь перочинным ножом). Фонарик — с линзой, усыпанной красновато-коричневыми точками размером примерно с кончик карандаша, — был отправлен в государственную криминалистическую лабораторию.

Автомобиль Вайли изымать не стал: завершив обыск, он вернул его Блю, и тот с Сондерсом уехали в Клифтон, оставив «Меркьюри» на подъездной дорожке у дома около четырёх утра. Три часа спустя Блю уже уехал: направился в Остин, откуда ближайшим рейсом вылетел в Тампу.

Джо ничего из этого не рассказали. Всё произошедшее во время визита Сондерса — обнаружение фонарика, проникновение в его дом, осмотр машины — оставалось ему неизвестным, когда в то воскресенье он забрал ключи у родителей Микки. К тому моменту автомобиль четыре дня находился не в его руках.

На следующее утро он позвонил начальнику полиции Клифтона Робу Бреннанду с неожиданным сообщением. По дороге обратно в Элм-Мотт он заехал на заправку, и когда открыл багажник за присадкой для топлива, обнаружил там коричневый мешочек для денег с восемьюстами пятьюдесятью долларами. Тогда он вспомнил: две недели назад, когда они с Микки ездили за покупками в Уэйко, он положил деньги туда, взяв их из металлической шкатулки в спальне. Оглушённый гибелью жены, он совсем забыл об этом.

Однако при обыске багажника Вайли денежного мешочка не нашёл, и, услышав историю Джо, тут же решил, что тот лжёт. Подозрения усилились, когда пришли результаты криминалистической лаборатории: пятнышки на линзе фонарика оказались человеческой кровью группы O — той же, что у Микки, но не у Джо. До появления ДНК-анализа определение группы крови было наиболее точным доступным инструментом, хотя отнюдь не исчерпывающим: кровь группы O встречается почти у половины населения. Чья это кровь, с уверенностью установить было невозможно, однако с этого момента следствие двинулось дальше с единственным предположением, что она могла принадлежать только Микки. Химик криминалистической лаборатории также обнаружила на линзе фонарика несколько крошечных пластиковых частиц, которые, по её словам, имели те же характеристики, что и осколки охотничьих патронов, найденных на месте преступления. Вайли счёл улики достаточными, чтобы быть уверенным: он нашёл нужного человека.

В среду 23 октября 1985 года, через восемь дней после того, как было обнаружено тело Микки, Вайли, Бреннанд и шериф округа Боски появились на пороге дома Тельмы Брайан в Элм-Мотте. Был вечер, приехали без предупреждения. Джо посмотрел на них с ожиданием, решив, что они принесли важную новость по делу. Вместо этого Вайли сообщил ему, что он арестован по обвинению в убийстве жены. «Вы серьёзно?» — произнёс Джо. Он обвёл взглядом трёх мужчин, стоявших в гостиной матери. «На каком основании?» — потребовал он. Ответа ему не дали — надели наручники и вывели на улицу, где ждала съёмочная группа уэйковского телеканала, заблаговременно получившая сигнал об аресте.

______________________

III.

В Клифтоне, а также среди тех, кто учился в средней школе в годы директорства Джо, новость об аресте была встречена с недоумением. «Я помню ощущение, что произошла какая-то ужасная ошибка, — сказала мне Келли Карпентер-Дэниелс, учившаяся тогда на третьем курсе нынешнего Северотехасского университета. Джо помогал ей переживать школьные кризисы и разочарования, умело сочетая поддержку и требовательность, и при этом всегда, по её словам, напоминал ей о её уме и ценности. — Он проявлял глубокий интерес к нашей жизни. Умел найти подход к подросткам так, как мало кто из взрослых. Между ним и учениками была особая связь — как с хорошим тренером. Его обожали».

Самое яркое воспоминание Карпентер-Дэниелс о Джо связано с тем днём, когда они с одноклассницей решили прогулять уроки и поехать на озеро Уитни — главную местную достопримечательность и излюбленное место всех, кто отваживался сбежать с занятий. Они плескались в воде, когда что-то привлекло её взгляд: на скале над ними стоял Джо в костюме, руки в боки, с неодобрительным видом. «Разочарование на его лице я не забуду никогда, — рассказывала она мне. — Он не повысил голос и не сказал, что позвонит нашим родителям. Он посадил нас и объяснил, что мы — лидеры школы, а лидеры должны подавать пример». То, что он не поленился проехать двадцать пять километров туда и обратно ради того, чтобы она ходила на занятия и не запускала учёбу, оставило в ней неизгладимый след. «В нём была природная доброта, — говорила она. — Я не могла представить, чтобы он кому-то причинил вред, а тем более убил собственную жену».

Коллеги Джо разделяли её чувства — для них его невиновность была незыблемой истиной. «Ни один из моих сотрудников не считал его способным на то, в чём его обвиняли», — сказал Ричард Лиардон, тогдашний суперинтендант. Джо воспринимался как человек без мотива и без нрава, способного на такое злодеяние: они знали его хорошо, и он никогда не выходил из себя. «Спокойный, невозмутимый, я ни разу не видел, чтобы он вышел из себя, — рассказал мне Джонни Пол Холмс, учитель коррекционного класса. — Иногда под конец учебного дня он заходил в хоровой класс и просто садился за пианино. Вот таким был Джо». Обвинения казались ещё более невероятными на фоне общего убеждения в том, что брак Брайанов был счастливым, а Джо — верным и внимательным мужем. «Он был защитником и опорой Микки, — говорила Синди Хорн, помощница учителя. — Не хотела бы я быть тем, кто обидел Микки и нарвался на Джо».

Многие друзья и коллеги Брайанов были опрошены в недели после ареста и предъявления обвинительного заключения. Среди них была и Кляйне — учительница пятого класса, первой заметившая отсутствие Микки и вызванная Вайли для допроса. Как одна из немногих близких подруг Микки, она видела их отношения изнутри. «Я знала, что Джо не мог причинить Микки вред, — сказала мне Кляйне, теперь носящая фамилию Эллис. — Он её обожал. Ни в каком сценарии убийство Микки Джо не имело смысла». В полицейском участке её ошеломил самый первый вопрос Вайли — после которого у неё возникли серьёзные сомнения и в направлении, и в качестве расследования. «Он начал с вопроса, не казался ли мне Джо женственным, — объяснила она. — Сказал, что ходят слухи о его гомосексуальности, и спросил, что мне об этом известно». Кляйне возразила, но была встревожена настойчивостью Вайли. Она прекрасно понимала, насколько взрывоопасным может стать такое обвинение против директора средней школы в глубоко религиозном, консервативном городке. «Речь идёт о чьей-то жизни», — взмолилась она.

Что именно запустило расследование сексуальной жизни Джо — неясно, однако поводом мог послужить один из предметов, найденных Вайли в багажнике «Меркьюри»: настенный календарь с фотографиями стриптизёров-чипендейлов. Джо впоследствии настаивал, что это был шуточный подарок, который они с Микки купили для одинокой подруги. Однако следователи ухватились за идею о его гомосексуальности, снова и снова поднимая этот вопрос в беседах с его друзьями и коллегами.

Вдруг именно те качества, которые снискали Джо любовь горожан — его открытость, теплота, словоохотливость — предстали в совершенно ином свете. «Гомосексуальные наклонности?» — нацарапал один из следователей во время допроса. Похожие пометки пестрели в блокнотах и на клочках бумаги в материалах дела: «Он гей?», «Ведёт себя по-женски», «Никаких гомосексуальных заигрываний, но Джо — тактильный в разговоре», «Джо предпочитал печь пироги и готовить, а не рыбачить и играть в покер». Одна из версий, которую всерьёз рассматривали следователи, гласила: Джо убил Микки, потому что она раскрыла его тайну.

«Я ответила ему: то, что Джо играет на пианино и пьёт «Доктор Пеппер» вместо пива, ещё не делает его геем», — сказала она. И посоветовала начальнику полиции найти более разумное применение своему времени — потому что, по её мнению, у него на руках было не одно нераскрытое убийство, а два.

Когда каждая грань его жизни подвергалась самому тщательному осмотру, Джо, выпущенный под залог в пятьдесят тысяч долларов, держался в тени — предпочитал оставаться в Элм-Мотте, в сорока километрах от Клифтона. После ареста его отправили в оплачиваемый отпуск, и впервые за всю педагогическую карьеру его жизнь больше не подчинялась привычному ритму школьного дня. Она сузилась до материнского дома и кабинета адвокатов в Уэйко — Чарльза Макдональда и Линн Мэлоун, — где они готовились к процессу. По словам Линды Лиардон, его пугал не столько возможный приговор, сколько желание двигаться дальше. «Он просто хотел покончить с этим, — говорила она. — Его настрой был таков: Разберёмся с этим как можно скорее, чтобы найти того, кто убил Микки». Хотя многие друзья и коллеги обещали дать показания в его пользу, Джо прекрасно понимал, приезжая раз в неделю в Клифтон проверить дом и постричь газон, что стал здесь чужим — возможно, навсегда. Если не считать соседей по обе стороны, неизменно встречавших его тепло, люди, как правило, держались поодаль.

Больнее всего была трещина в отношениях с Блю. Чарли подал иск, заморозив имущество Микки, чтобы Джо не мог покрыть расходы на защиту из её сбережений. Отис и Вера, убитые горем, прекратили всякое общение. По словам Джо, осенью того же года его пастор позвонил передать, что некоторые прихожане Первой баптистской чувствуют себя не вполне комфортно в его присутствии и предлагают ему воздержаться от посещения церкви до вынесения судебного решения. Вера была для Джо стержнем жизни, и это отторжение сокрушало его именно тогда, когда духовная поддержка была нужна больше всего. Ощущение брошенности лишь усилилось, когда в начале 1986 года Ричард Лиардон приехал в Элм-Мотт с поручением от школьного совета — попросить Джо подать в отставку. «Никто не знает, как долго это затянется», — объяснил суперинтендант. Мысль об утрате должности причиняла Джо острую боль, и он уступил лишь после того, как Лиардон убедил его: так будет лучше для его учеников.

К тому времени сомнения общества давили на него всей своей тяжестью. За несколько месяцев Джо лишился всего: карьеры, духовного братства, репутации — и самого дорогого человека. Он часто ездил к ней, выбираясь на небольшое сельское кладбище близ деревни, где выросла Микки, и подолгу стоял у гранитного надгробия с её именем. Мучило его не отчуждение любимых людей и даже не потеря «единства», которое, по его словам, связывало их с Микки шестнадцать лет, — а убеждённость в том, что он её не защитил. «Я приходил и разговаривал с ней, — рассказывал он мне. — Я чувствовал вину за то, что не уберёг её. Я всегда был — все шестнадцать лет нашего брака — её надёжным тылом, что ли, и, несмотря на всё, что я пытался сделать, я не смог её спасти».

______________________

IV.

В марте 1986 года в зале векового известнякового здания суда в Меридиане, административном центре округа, деревянные скамьи были забиты зрителями — многие специально приехали из Клифтона, чтобы наблюдать за процессом и за человеком, оказавшимся в его центре. Для большинства присутствующих одним из самых тяжёлых потрясений стал сам облик Джо — бывшего учителя воскресной школы, ротарианца и директора для целого поколения учеников, — неподвижно сидевшего за столом защиты. Его положение в обществе было таково, что многие из явившихся на отбор присяжных сообщали о личном знакомстве с ним или осведомлённости о деле. Адвокаты, довольные тем, что их уважаемый подзащитный известен среди жителей округа Боски, не просили о переносе процесса. «Это его дом, — объяснял Чарльз Макдональд телевизионным репортёрам у здания суда своим певучим говорком. — Он хочет и желает быть — если уж ему суждено предстать перед судом — судимым теми, кто знает его лучше всего».

У защиты имелись веские основания для оптимизма в начале восьмидневного процесса. Было совершенно неясно, сможет ли обвинение добиться обвинительного приговора. Прокуратура приступила к суду «преждевременно, не проведя исчерпывающего расследования», — заявил Макдональд, добавив, что у его оппонентов «много материалов и очень мало улик». Вялое вступительное слово окружного прокурора Энди Макмаллена лишь укрепило этот скептицизм: он не выстроил никакого нарратива, не взял на себя обязательства по какой-либо версии, не выразил того нравственного негодования, которое порой способно скрасить нехватку фактов.

Однако то, чего Макмаллену не хватало в напористости, с лихвой восполнял его сопроцессуальный обвинитель — беспощадный Гэрри Льюэллен, приглашённый специальным прокурором. Нанял его не округ Боски, испытывавший нехватку ресурсов, а Чарли Блю, брат Микки, оплачивавший его гонорары. (Законодательство разных штатов различается, однако, как правило, семья жертвы вправе нанять специального прокурора при условии, что окружной прокурор сохраняет контроль над процессом).

Присутствие Блю ощущалось с самого начала — ведь именно он нашёл фонарик. При отсутствии очевидцев, которые могли бы поместить Джо в Клифтоне в момент убийства, мотива и криминалистических улик, однозначно связывающих его с местом преступления, дело обвинения держалось почти исключительно на этой единственной улике. Следователи сообщили присяжным, что на обратной стороне отражателя нашли отпечаток пальца Джо, ещё один — на батарейке внутри. Джо, впрочем, никогда и не отрицал, что фонарик его; обычно он держал его в спальне и последний раз видел там. Вопрос оставался открытым: как фонарик оказался в багажнике? Правда ли, что на нём кровь Микки? Был ли фонарик связан с убийством, и если да — как именно?

Как ни удивительно, в первые дни процесса обвинение почти не потрудилось ответить на эти вопросы. Наиболее прямые показания дал Вайли, сообщивший присяжным, что следователи обнаружили на месте преступления кусочки пластика — предположительно фрагменты патронных гильз — и два таких фрагмента непосредственно на линзе фонарика. Химик-криминалист Патриция Альманса как будто подтвердила это, заявив, что изучила фрагмент с линзы под микроскопом и что он обладает «сходными свойствами» с тем, что было найдено на месте преступления.

Достоверность её выводов никто не оспорил: адвокаты Джо не стали добиваться подробного описания методологии её исследования и не уточнили, какие ещё материалы могли бы обладать «сходными свойствами». Они не указали присяжным, что пластиковые частицы с трудом различимы на фотографиях фонарика, и не поставили под сомнение, как фрагменты могли сохраниться на линзе почти за неделю — за время которой фонарик неоднократно брали в руки, перекладывали и возили в движущемся автомобиле.

Прочие криминалистические улики либо указывали в пользу Джо, либо давали больше вопросов, чем ответов. Два человеческих волоса в картонной коробке в багажнике не принадлежали ни одному из Брайанов, как и тринадцать латентных отпечатков, снятых в главной спальне и ванной, — хотя теоретически они могли быть оставлены ещё до убийства, поскольку не находились в крови. Значение самой интригующей улики — неопознанного отпечатка ладони на изголовье кровати, не совпавшего с отпечатком Джо, — так и осталось невыясненным: дактилоскопирование ладоней Микки при вскрытии было проведено с ошибками и не могло быть использовано для сравнения. Прокуратура попыталась придать зловещий смысл тому, что в багажнике Джо нашлись пластиковые перчатки, на которых Альманса якобы обнаружила «самые незначительные» следы крови. Но перчатки — прозрачные одноразовые, раздававшиеся на автозаправочных станциях — выглядели чистыми и незношеными, а крови было слишком мало, чтобы определить даже группу.

Пожалуй, самой ключевой уликой был окурок на кухонном полу. Именно эта находка, как никакая другая, грозила подорвать дело обвинения, указывая на присутствие в доме постороннего. Однако в самом начале процесса Вайли заявил, что сам принёс его: «Он прилип к подошве моего сапога снаружи, и я его занёс». На вопрос Макдональда при перекрёстном допросе о том, откуда он это знает, Вайли ответил: «Ну, у вас будет свидетель, который это подтвердит, мне так сказали». Этим свидетелем оказался офицер полиции Клифтона Кеннет Филдс, утверждавший, что видел, как окурок упал с сапога Вайли, — хотя признал, что ничего не записал. Вайли, в свою очередь, не упомянул об этом в своём двадцатипятистраничном рапорте. Прокуратура пошла дальше, заявив, что окурок выбросил на землю у дома Брайанов мировой судья Алвин Джеймс: на нём было обнаружено вещество, характерное для крови группы A — которая есть у Джеймса, как и примерно у трети населения.

Чтобы добиться обвинительного приговора, прокурорам предстояло решить куда более сложную задачу: объяснить, как Джо, находившийся на конференции в Остине, мог оказаться в Клифтоне в момент убийства. Их версию ограничивали два неоспоримых факта. Последний разговор Джо с Микки, состоявшийся из его гостиничного номера в Остине, завершился в 21:15 14 октября. А наутро следующего дня — когда было обнаружено тело — его видели на конференции в Остине.

Таким образом, обвинению требовалось, чтобы присяжные поверили в следующее: вскоре после разговора с Микки Джо тайно покинул «Хайатт» и проехал сто двадцать километров до Клифтона ночью, под проливным дождём, несмотря на проблемы со зрением, затруднявшие ночное вождение; застрелил жену, в отношениях с которой никаких конфликтов никогда не было; выбросил пистолет и украшения, но сохранил фонарик с пятнами крови в багажнике; проехал сто двадцать километров обратно в Остин; вернулся в «Хайатт» и тихо поднялся в свой номер — и всё это успел до утреннего заседения конференции, успел привести себя в порядок, и при этом ни один свидетель его не заметил.

Доказать всё это было крайне трудно, и некоторые свидетели обвинения в итоге лишь подкрепляли доводы защиты. Джеймс Смит, директор, которому Джо передал ключи от «Меркьюри», когда коллеги приехали забрать его обратно в Клифтон, показал, что Джо отдал ключи без малейшего колебания — не та реакция, которой ожидаешь от человека, предположительно бежавшего с места преступления за несколько часов до этого на той же машине. Салон автомобиля, добавил Смит, был идеально чист.

Когда на четвёртый день процесса Чарли Блю занял место свидетеля, прокуратура постаралась представить его сочувствующей фигурой — старшим братом, который, самостоятельно ведя расследование и наняв специального прокурора, пошёл на всё ради справедливости. Подтянутый, самоуверенный 47-летний мужчина рассказал присяжным, что поначалу не подозревал зятя. Он решил привлечь частного детектива, объяснил он, лишь после того, как директор местного похоронного бюро сам предложил ему это сделать. «Страховая компания позвонила подтвердить факт смерти для выплаты страховки, — сказал Блю. — Не знаю, подтолкнуло ли это директора бюро посоветовать мне нанять детектива, или он подумал, что дело может быть расследовано недостаточно тщательно». Он рассказал присяжным, что вскоре позвонил Сондерсу, и поведал, как на следующий день они ездили по окрестностям и сделали свою неожиданную находку. «Когда я открыл багажник, — сказал он, — там был фонарик с красными или тёмными пятнышками, и первая моя мысль была: похоже на кровь».

Когда Макдональд поднялся для перекрёстного допроса Блю, он резко атаковал свидетеля, стремясь обнажить хрупкость дела обвинения, державшегося почти исключительно на доверии к Блю. «Вы когда-нибудь задумывались над этим — возможно, и да, мистер Блю, — как бы вы доказали этим присяжным, что вы сами не положили тот фонарик в коробку?» — спросил Макдональд.

— Я здесь, чтобы показать, что именно я нашёл, — ответил Блю.

— Я спрашиваю вас, сэр, могли бы вы — помимо вашего слова и, возможно, слова мистера Сондерса — каким-то образом доказать нам, что вы не положили его туда?

— Не клал, — отрезал Блю. — Я его нашёл.

Самый беспощадный удар по Блю нанёс перекрёстный допрос Вайли, когда Макдональд потребовал от него назвать мотив. «Вы так и не нашли ни одного мотива для этого человека убить эту женщину?» — сказал он.

— Она стоила ему больше трёхсот тысяч долларов мёртвой, если вы хотите предположить мотив, — парировал Вайли, имея в виду страховку и сбережения Микки.

Макдональд обернул эту деталь против самого Вайли. «Вы знаете, что мистер Блю подал иск в Клибёрне, претендуя на часть — а то и на все — эти деньги? Знаете, что это дело сейчас рассматривается?»

— Знаю, что он подал иск.

— Знаете, что у него там другие адвокаты. Если этот человек будет осуждён, мистер Блю получит кое-какие деньги, не так ли?»

— Я не знал, кто получит деньги, — сказал Вайли.

— Не проверяли?»

— Нет, сэр.

Пока Вайли был на трибуне, он неустанно пытался перенаправить внимание присяжных. Он показал, что бельё Джо, извлечённое из мусорного ведра в главной ванной, было испачкано спермой, соответствовавшей его группе крови, и было «влажным» в момент обнаружения — намекая, что Джо незадолго до этого был дома. Вайли при этом признал, что никак не зафиксировал влажность белья в своём рапорте, однако настаивал, что предметы «слипались». Альманса, химик-криминалист, не смогла подтвердить факт влажности. Тем не менее слово «влажное» стало излюбленным риторическим приёмом прокуроров: снова и снова они возвращали внимание присяжных к пятну спермы. С не меньшим рвением они апеллировали к календарю чипендейлов — мрачно намекая, что Джо не тот добропорядочный гражданин, за которого себя выдаёт. «Это свидетельство своего рода извращённого поведения», — заявил Макмаллен. В эпоху, когда СПИД был сравнительно новой и малопонятной угрозой общественному здоровью, а однополые сексуальные контакты по законам штата всё ещё считались уголовным преступлением, инсинуации обвинения обладали разрушительной силой.

Эти намёки порождали и более общий вопрос: если Джо скрывал саму природу своего существа, что ещё он мог скрывать? В отсутствие надёжных улик, помещавших его в Клифтоне в момент убийства, прокуроры сосредоточились на дискредитации его самого. Макмаллен вызвал сотрудника «Хайатта», у которого была странная история. По его словам, Джо после ареста и выхода под залог вернулся в отель и заявил, что во время конференции к нему подошёл охранник и попросил временно отдать ключи от номера, ключи и ценности, чтобы гостиница могла попытаться поймать горничную, промышлявшую кражами. Джо, по его словам, согласился, но задумался об этом случае после гибели жены. Никто, подходящий под описание охранника, в гостинице не работал, никакой проверки не проводилось, и прокуроры с нескрываемым презрением предположили, что Джо всё выдумал, чтобы отвлечь внимание от себя.

Вот, пожалуй, и всё, что смогло раздобыть обвинение. Ни одного свидетеля, говорившего бы о неладах в браке или о вспышках агрессии. Ни одного человека, заметившего его в Клифтоне поздним вечером 14 октября 1985 года или в предрассветные часы следующего дня. По мере того как дело обвинения подходило к концу, присяжные оставались лишь с мешаниной улик — фонарик, бельё, окурок — и так и не получили ни ясного понимания того, как и зачем Джо мог убить женщину, которую любил.

КАК СОЗДАВАЛАСЬ ЭТА СТАТЬЯ

Этот материал — детальное и глубокое исследование дела об убийстве, которому исполнилось тридцать три года. Для восстановления его хронологии Памела Коллофф опиралась на обширные судебные документы, более четырёх тысяч страниц протоколов судебных заседаний начиная с 1980-х годов, а также на материалы текущих судебных разбирательств по вопросам ДНК-анализа и рассматриваемого ходатайства хабеас корпус. Ей также был предоставлен доступ к обширным следственным материалам, собранным в ходе расследований убийств Микки Брайан и Джуди Уитли, — в том числе к документам техасских рейнджеров, рапортам полицейского управления Клифтона и рукописным заметкам следователей. Поскольку ряд ключевых участников событий отказался от интервью, Коллофф изучила составленные ими аффидевиты, показания под присягой и юридические документы, чтобы точно передать их позицию. Кроме того, она использовала многолетнюю переписку между У. Леоном Смитом, бывшим главным редактором «Клифтон Рекорд», и Джо Брайаном. Наконец, Коллофф провела интервью с десятками нынешних и бывших жителей Клифтона, чьи воспоминания и наблюдения оказались бесценными.

______________________

V.

Когда Роберт Торман занял место свидетеля в конце пятого и последнего дня дела обвинения, это ознаменовало перелом в его пользу. Торман был тем самым аналитиком следов крови, которого вызвали на место преступления, пока следователи ещё работали. Как специалист по интерпретации следов крови он обладал особой экспертизой, и прокуратура намеревалась использовать её для придания своей размытой версии событий видимости научной достоверности.

Судебно-медицинские эксперты и криминалисты давно воспринимали следы крови на местах преступлений как потенциально ценные улики. Некоторые пытались отслеживать траектории брызг до их источника и таким образом восстанавливать картину преступления в обратном порядке. Они верили, что анализ картины следов крови — изучение формы, размера, расположения и распределения кровяных пятен — поможет ответить на ключевые вопросы. Каким оружием нанесены смертельные ранения? Где стоял пострадавший, когда его застрелили, зарезали или забили насмерть? Был ли он убит там, где обнаружено тело, или его перенесли? Чтобы ответить на эти вопросы, требовалось понимание гидродинамики и высшей математики. Однако в десятилетие, предшествовавшее суду над Джо, анализ следов крови начал перебираться из исследовательских лабораторий в полицейские управления. Торман был одним из растущего числа офицеров, проходивших недельное обучение этой дисциплине и порой выступавших как эксперты-свидетели. Не имея того углублённого научного образования, которым обладали их предшественники, они тоже взялись использовать анализ следов крови для реконструкции преступлений. Кровь, утверждали они, умеет говорить.

Прокурор начал с перечисления регалий Тормана. Тот объяснил, что двадцать лет прослужил в военной полиции, затем поднимался по карьерной лестнице в нескольких небольших правоохранительных органах и прошёл специальную подготовку по интерпретации следов крови. Присяжные не знали, что это обучение свелось к сорокачасовому курсу, который он прошёл за четыре месяца до убийства Микки.

Торман рассказал, что прибыл в дом Брайанов уже после того, как тело Микки увезли, и тщательно осмотрел главную спальню, в которой, по его словам, было «огромное количество брызг». Он показал присяжным, что убийца тоже должен был быть «с ног до головы» в крови. Впрочем, Торман не стал подробно описывать свой анализ спальни — он принёс мало новой информации. По указанию Макмаллена он сосредоточился на фонарике.

Чтобы добиться обвинительного приговора, прокуратуре нужно было связать фонарик, найденный через несколько дней после убийства за пределами дома Брайанов, с местом преступления. Под вопросами Макмаллена Торман сделал именно это. Фотографии фонарика, предъявленные присяжным, показывали предмет, почти полностью лишённый крови, если не считать россыпи крошечных пятнышек на линзе и отдельных едва заметных точек на корпусе. Непосвящённому это ни о чём бы не говорило, однако Торман утверждал, что особый характер рисунка на линзе имеет принципиальное значение для дела. Он квалифицировал его как «обратные брызги, или, как принято говорить, «обратные брызги» — то есть кровь, отлетевшую назад с большой скоростью от поражённой цели. Это был неоспоримый признак выстрела — и именно выстрела с близкого расстояния, каковым и был выстрел в Микки. обратные брызги «обычно не летят дальше сорока шести дюймов», — сообщил Торман присяжным, что перекликалось с более ранними показаниями судебно-медицинского эксперта, установившего, что максимальное расстояние между Микки и её убийцей в момент выстрела, вероятнее всего, не превышало нескольких футов.

Показания Тормана фактически сняли все сомнения в том, имеет ли фонарик отношение к делу: он в сущности поместил его в спальню Брайанов в момент убийства. Более того, он сказал присяжным, что отсутствие брызг на рукоятке свидетельствует о том, что кто-то держал фонарик в руке, когда на него попала кровь. «По рукоятке видно, что фонарик был в руке», — заявил он. По его версии выходило, что фонарик не только присутствовал при убийстве, но и находился в руках убийцы.

Во время своего пребывания на трибуне Торман сделал ещё одно ключевое заявление, укрепившее дело обвинения. До этого момента прокуратура не могла ответить на наиболее болезненный вопрос своей версии: если Джо убил Микки и уехал с фонариком, почему в салоне «Меркьюри» не было ни капли крови? Сам Торман показал, что убийца был весь в крови, а между тем машина Джо была кристально чиста. Это противоречие ставило под сомнение всё дело обвинения — но под вопросами Макмаллена Торман снова нашёл объяснение. В других частях дома крови не было, сообщил он присяжным, откуда он заключил, что «лицо, совершившее преступление, привело себя в порядок перед тем, как покинуть спальню». Убийца, по его словам, скорее всего сделал это в ванной — утверждение, которое, судя по всему, не опиралось ни на какой анализ следов крови: в ванной не было обнаружено ничего, кроме нескольких небольших капель на чеке Брайанов в мусорном ведре. Тем не менее Торман выдвинул теорию о том, что убийца вытер себя в ванной тряпкой, переоделся и даже сменил обувь, прежде чем выйти из дома.

Макмаллен пошёл ещё дальше, задав вопрос, явно выходивший за рамки компетенции аналитика следов крови: «Значит, в доме должна была быть обувь, подходящая убийце?» — в очевидном намёке на Джо.

— Я бы предположил так, — ответил Торман.

Во второй половине того же дня Макмаллен объявил о завершении дела обвинения. Когда на шестой день процесса Джо наконец получил слово, он рассказал о своём опустошении после гибели жены и об их взаимной любви и уважении с Микки. «Мы никогда не давали друг другу ни повода, ни тени сомнения в своих чувствах и любви», — сказал он. Он настаивал, что после разговора с Микки вечером 14 октября не покидал своего гостиничного номера, и вспомнил, как посетил утреннее заседание конференции директоров в 8:30. Он также рассказал о странном инциденте с охранником отеля — истории, которую специальный прокурор Льюэллен использовал как дубину в испепеляющем перекрёстном допросе, изображая Джо фантазёром. «Я не знаю, — повторял Джо снова и снова, иногда сквозь слёзы, — я не понимаю ничего из этого с самого начала».

Следом на трибуну вышли не менее тридцати шести свидетелей защиты — поочерёдно расхваливая репутацию Джо и утверждая, что он был неспособен на такое злодеяние. Но в итоге всё оказалось бесполезным. Показания Тормана придали зыбкой версии обвинения видимость правдоподобия, позволив прокуратуре замазать прорехи в своём деле. В заключительном слове это, кажется, признал даже Макмаллен. «Для этого дела был необходим специальный прокурор, потому что, как вы видели, этот человек» — он кивнул на Джо — «умён. Он хитёр, и для того, чтобы доказать его вину вне разумных сомнений, потребуются немалые усилия».

Торман сообщил присяжным не только то, что фонарик находился в спальне в момент выстрелов, но и то, что убийца перед бегством переоделся в одежду, уже хранившуюся в доме Брайанов. Свои выводы он излагал с авторитетностью эксперта, снимая все двусмысленности с дела обвинения. Обращаясь к присяжным, он облекал свои заключения в язык науки. «Исходя из моих знаний и опыта в области интерпретации следов крови», — сказал он, — «фонарик находился прямо рядом с источником выстрела или в непосредственной близости от него — то есть от оружия». К тому моменту, когда в последний день процесса прозвучал обвинительный приговор, он казался делом решённым. Джо снова приговорили к девяносто девяти годам.

Не проработав в совещательной комнате и четырёх часов, присяжные вернулись. Джо встал и слушал, как судья зачитывал вслух вердикт: «Мы, члены жюри, признаём подсудимого Джо Д. Брайана виновным в убийстве». Наказание впоследствии было определено в девяносто девять лет. В разные моменты процесса, рассказывал мне Джо, ему хотелось кричать во весь голос — «кричать на весь зал, что я не убивал Микки, и как кто-то вообще может в это верить». Но в ту минуту, стоя в полной растерянности, он был нем.

______________________

VI.

Летом 1988 года, через два года после осуждения Джо, давняя жительница Клифтона по имени Кэрол Смит делала покупки в торговом центре «Ричленд» в Уэйко, когда увидела мужчину, разительно похожего на Джо Брайана. Те же очки в проволочной оправе, те же волнистые каштановые волосы, тот же румяный цвет лица — но без привычной для Джо целеустремлённости в облике: этот человек бесцельно слонялся по торговому центру, рассеянно глядя на витрины. Смит, тогда редактор «Клифтон Рекорд», знала Джо хорошо — не раз он поддерживал и направлял её, когда сын с трудом пережидал школьные годы, — и, когда мужчина подошёл ближе, она была уверена, что не ошиблась. «Джо?» — окликнула она.

В феврале того же года обвинительный приговор был отменён по процессуальным основаниям. Смит знала, что Джо вышел из тюрьмы, но до этого момента понятия не имела, где он находится. Постановление суда не оправдывало Джо — оно лишь указывало на ошибку при первом разбирательстве. Коллегия из трёх судей пришла к выводу, что судья допустил нарушение, отклонив ходатайство защиты о возобновлении дачи показаний на заключительном этапе процесса. Тем самым адвокаты Джо были лишены возможности зачитать присяжным показания страхового агента Брайанов, опровергавшего один краткий, но примечательный фрагмент показаний Вайли о том, что Микки «стоила Джо более трёхсот тысяч долларов». (Страховка оказалась вдвое меньше).  Постановление не выносило никакого решения о виновности или невиновности Джо. Он по-прежнему обвинялся в убийстве, и прокуратура округа Боски будущим летом намеревалась провести повторный процесс. Пока же Джо был на свободе — или настолько свободен, насколько может быть свободен человек, ожидающий повторного суда за убийство, в котором его уже однажды признали виновным.

Увидев Смит, Джо оживился, лицо его потеплело. «Кэрол», — произнёс он. Смит предложила посидеть и поговорить, и они устроились на ближайшей скамейке. Она не хотела засыпать его вопросами и слушала, давая ему самому направлять разговор. По мере того как он говорил, становилось ясно: испытание процессом и заключением едва не сломало его, и он ощущал потребность — даже здесь, среди проходящих мимо покупателей — выговориться. Слова лились быстро, пока он перечислял всё, чего лишился: «жены, работы, дома, всего», — голос его дрожал от изумления, как будто он всё ещё пытался понять, каким образом оказался в столь фантастическом положении. Прошло почти три года со смерти Микки, но он так и не успел как следует поплакать о ней, сказал он. О своём времени в тюрьме не обмолвился ни словом, и Смит не решилась спросить. Когда они встали прощаться, она обняла его и пожелала удачи. «У меня было ощущение, что ему некуда идти и не с кем поговорить», — рассказала она мне.

К тому времени общественное мнение в Клифтоне повернулось против него настолько, что одно только сочувственное обращение с Джо могло быть расценено как вызов. «Рекорд», исчерпывающе освещавший первый процесс, не ставил под сомнение приговор; репортёр, писавший об этом деле, уходил с твёрдой уверенностью в виновности Джо. Общепринятое мнение гласило: присяжные вынесли свой вердикт, выслушав все факты. «Большинство считало его, пожалуй, виновным — потому что он был осуждён, пусть никто и не понимал толком, зачем он это сделал», — рассказывал мне Ричард Лиардон, бывший суперинтендант. Многие из тех, кто прежде дружил с Джо или работал рядом с ним, отдалились от него после процесса, хотя кое-кто по-прежнему с трудом мирился с образом, который нарисовала прокуратура. «Мне очень трудно было поверить, что Джо взял жизнь Микки, — говорила мне Синди Хорн, бывшая помощница учителя. — И всё же я строила свои суждения исходя из приговора. Я считала Джо виновным, потому что он был признан виновным».

На повторном процессе, длившемся семь дней в июне 1989 года, произошедшее превращение было заметно невооружённым глазом: если на первом суде свидетелей защиты было тридцать шесть, то теперь их осталось лишь пятеро. Исчезли телевизионные репортёры, толпы зрителей и ощущение того, что Джо, благодаря своей доброй репутации, сможет устоять перед упорным обвинением. Макмаллену снова ассистировал Льюэллен, который вызвал в целом тех же свидетелей, что и на первом процессе.

Это был в точности тот же самый рассказ, что прокуратура уже вела прежде. Вайли снова описывал ужас места преступления («Кровь повсюду на постели… Брызги на потолке, на стенах»), а Блю — момент обнаружения фонарика («Когда я открыл багажник, там была картонная коробка, и мои глаза сразу уставились на неё»). Макмаллен спросил Альмансу, обладает ли кусочек синего пластика на линзе фонарика теми же «химическими свойствами», что и гильзы на месте преступления, и та подтвердила. И снова, когда на трибуну взошёл Торман, именно он стянул разрозненные нити дела в единое целое.

Торман сообщил присяжным не только то, что фонарик находился в спальне в момент выстрелов, но и то, что убийца перед бегством переоделся в одежду, уже хранившуюся в доме Брайанов. Свои выводы он излагал с авторитетностью эксперта, снимая все двусмысленности с дела обвинения. Обращаясь к присяжным, он облекал свои заключения в язык науки. «Исходя из моих знаний и опыта в области интерпретации следов крови, — сказал он, — фонарик находился прямо рядом с источником выстрела или в непосредственной близости от него — то есть от оружия». К тому моменту, когда в последний день процесса прозвучал обвинительный приговор, он казался делом решённым. Джо снова приговорили к девяносто девяти годам.

Его отправили обратно в ту же тюрьму, где он уже побывал, — старейшую в Техасе, известную как Уолс-Юнит в Хантсвилле, где расположена камера для приведения смертных приговоров в исполнение. В письмах матери, старшему брату и немногим оставшимся друзьям Джо был скуп на слова, почти ничего не рассказывая ни о жизни за решёткой, ни об эмоциональной цене заключения. К тому времени он уже давно не получал вестей от многих близких — в том числе от Джерри, своего брата-близнеца, который отдалился после первого приговора. Последние клифтонские друзья тоже постепенно исчезли. Линда Лиардон время от времени писала Джо, но в конце концов переписка сошла на нет. «Я была занята воспитанием сыновей, жизнь шла своим чередом, — говорила она. — Стыдно в этом признаваться. Но со временем я не знала, что писать».

И всё же её не оставляло тревожное чувство. После первого осуждения Джо, рассказывала она мне, люди перестали говорить о гибели Джуди Уитли. «Ходил слух, что, может, Джо убил и её, — говорила она. — Думаю, людям было комфортно завернуть всё это насилие в аккуратный свёрток. Можно было забыть и не думать о том, что там, возможно, ходит на свободе человек, буквально ушедший от правосудия».

______________________

Памела Коллофф — старший репортёр ProPublica и автор журнала The New York Times Magazine. Коллофф шесть раз номинировалась на премию National Magazine Award — больше, чем любая другая женщина-журналист за всю историю этой награды, — и стала её лауреатом в номинации «Публицистика» в 2013 году. В следующем году Фонд Нимана при Гарвардском университете присудил ей премию Луи М. Лайонса за честность и принципиальность в журналистике. Эта статья стала первым результатом уникального партнёрства между ProPublica и Times, в рамках которого Коллофф ведёт расследования в сфере уголовного правосудия, используя ресурсы обеих организаций.