Дело Лазаруc1 min read
Время на прочтение: 22 минут(ы)В 1986 году молодая медсестра по имени Шерри Расмуссен была убита в Лос-Анджелесе. Полиция так и не смогла установить подозреваемых, и дело постепенно покрылось пылью. Прошло двадцать три года — и революционные достижения криминалистики позволили детективам наконец сложить все фрагменты этой головоломки воедино. То, что они обнаружили, повергло их в изумление: перед ними оказался один из самых невероятных убийц за всю историю города.
История: Мэттью Макго / Оригинал статьи: The Atlantic / Июнь 2011
Всё выглядело как ограбление, пошедшее не так. Именно такой вывод напрашивался у детективов полицейского управления Лос-Анджелеса, прибывших вечером 24 февраля 1986 года в охраняемый кондоминиум в квартале Ван-Найс.
Тело 29-летней медсестры Шерри Расмуссен — молодожёны не успели отпраздновать и трёх месяцев совместной жизни — обнаружил её муж, инженер Джон Рюттен. Вернувшись с работы без пяти шесть вечера, он сразу почуял неладное: гаражные ворота были распахнуты, а серебристый двухдверный BMW, подаренный им Шерри в день помолвки, исчез. Это казалось странным — Рюттен знал, что утром жена позвонила на работу и отпросилась по болезни.
Когда он бросился внутрь, то нашёл Шерри на разгромленном первом этаже. По полу были рассыпаны осколки фарфоровой вазы. Стенка с телевизором покосилась и была готова рухнуть. Ящик буфета был выдернут и опрокинут — его содержимое, в основном бумаги, раскидано по всему полу.
Осматривая место преступления, ведущий следователь по убийствам Лайл Майер начал восстанавливать, по его мнению, картину произошедшего. Грабители, по всей видимости, вошли через незапертую входную дверь. Пока один снимал электронику со стеллажа, другой поднялся наверх и застал там Расмуссен врасплох. Судя по её одежде — халат, футболка, нижнее бельё, — гостей она не ждала.
Шерри была ростом метр восемьдесят и занималась спортом: завязавшаяся борьба оказалась жестокой. По всей видимости, она началась в столовой на втором этаже, где был произведён выстрел из пистолета тридцать восьмого калибра — возможно, пуля задела Расмуссен. Услышав выстрел, грабитель, орудовавший внизу, видимо, бежал, бросив снятую технику. Дорожка крови на лестнице и кровавый отпечаток ладони у входной двери свидетельствовали о том, что Расмуссен пыталась спастись или добраться до кнопки тревожной сигнализации рядом с дверью, но нападавший догнал её. В гостиной Шерри укусили за левое предплечье — вероятно, в схватке за оружие, — а потом ударили тяжёлой вазой по голове: этот удар, скорее всего, лишил её возможности сопротивляться. Затем убийца схватил плед, лежавший в другом углу комнаты, — по всей видимости, чтобы заглушить звук выстрелов, — и разрядил сквозь него пистолет. Соседка-уборщица позже призналась, что слышала возню и крик, но не выстрелы; решив, что это семейная ссора, она не стала вызывать полицию.
В общей сложности Расмуссен была трижды ранена в грудь — пули пробили сердце, лёгкие и позвоночник. Убийца угнал BMW из гаража. То, что большинство вещей в доме осталось нетронутым — включая шкатулку с украшениями, стоявшую на виду на туалетном столике, — казалось Майеру лишним подтверждением спешного бегства.
Лишь около двух часов ночи прибыл Ллойд Маэни, криминалист из коронерской службы округа Лос-Анджелес, чтобы осмотреть тело. Это было уже второе его убийство за ту ночь. Маэни принялся осматривать следы улик вокруг жертвы — волосы, волокна, всё необычное, — но не нашёл ничего примечательного. Затем он раскрыл набор для сбора материала на случай сексуального нападения и поочерёдно взял ряд мазков и стёкол.
Заметив следы укуса на руке Расмуссен, Маэни выбрал 15-сантиметровый тампон в трубке с красной резиновой пробкой. Он извлёк пробку и осторожно провёл тампоном по отпечатку зубов нападавшего. Вставил тампон обратно, плотно закрыл пробкой и подписал трубку своими инициалами и номером дела коронера. Поместил трубку в конверт тринадцать на восемнадцать сантиметров для вещественных доказательств, на котором написал имя Шерри Расмуссен, описание содержимого и место его получения. Запечатал конверт, пометив дату и время.
Солнце только начинало вставать над долиной Сан-Фернандо, когда Маэни завершил работу на месте преступления. Он поехал прямиком в коронерскую службу, где сотрудник по хранению вещественных доказательств принял тампон с укуса на руке Шерри Расмуссен в 10:32 утра 25 февраля 1986 года.
Из протокола допроса Стефани Лазарус, 5 июня 2009 года
Детектив Харамильо: Я не хотел говорить об этом в дежурке — не знаешь, кто слушает. Нам поручили дело, которое мы изучаем. Просматривая материалы, мы наткнулись на кое-какие записи с упоминанием твоего имени.
Стефани Лазарус: О’кей.
Детектив Харамильо: Ты знаешь Джона Рюттена?
Нелс и Лоретта Расмуссен, родители Шерри, прилетели в Лос-Анджелес из Аризоны на следующий день после убийства. Нелс сразу разыскал детектива Майера, который сообщил ему, что полиция занимается поиском одного или нескольких грабителей. Также он сказал, что Джон Рюттен исключён из числа подозреваемых. Нелс упомянул, что примерно за месяц или два до трагедии дочь жаловалась ему на бывшую подругу мужа, которая однажды явилась в больницу и устроила ей сцену. Её имени Нелс не знал, но знал, что она офицер полиции Лос-Анджелеса. В глазах Нелса она была главным подозреваемым. Майер занёс упоминание о ней в дело, но, судя по всему, никакой проверки так и не провёл. Примерно через неделю угнанный BMW нашли брошенным неподалёку, однако он не дал новых улик.
Два месяца спустя после убийства двое мужчин попытались ограбить дом в нескольких кварталах от кондоминиума Шерри. Когда Майер узнал, что один из них был вооружён, эти неизвестные грабители стали главными фигурантами его расследования. Но подозреваемые растворились в воздухе, а новые зацепки всё не появлялись.
В конце октября Los Angeles Times опубликовала материал об уже восьмимесячном деле: семья Расмуссен объявила вознаграждение в десять тысяч долларов за любые сведения о виновных. Майер описал их как двух мужчин латиноамериканской внешности ростом от метра шестидесяти двух до метра шестидесяти восьми.
В 1986 году, когда была убита Расмуссен, в Лос-Анджелесе было совершено 831 убийство — почти втрое больше, чем сегодня. К концу года детективы раскрыли 538 из них: показатель раскрываемости составил 65 процентов. Из них 463 дела были «закрыты арестом», ещё 75 — «закрыты иным способом»: эта сводная формулировка охватывает случаи, когда улик достаточно для ареста, но он по каким-то причинам невозможен — например, подозреваемый мёртв или не может быть экстрадирован.
Показатели раскрываемости по итогам каждого календарного года фиксируются навсегда и не поддаются «исправлению» за счёт последующих арестов. Если убийство совершено в конце декабря, а арест произведён в январе, оно засчитывается в статистику года ареста, а не года преступления. Любопытное следствие этого правила: подразделение может повысить свой показатель текущего года, раскрывая как свежие, так и старые дела. В 2009 году, например, Олимпийское отделение Управления Полиции Лос-Анджелеса (УПЛА) зарегистрировало всего семь новых убийств, однако его детективам удалось раскрыть пятнадцать — и показатель раскрываемости достиг ошеломительных 214 процентов.
В полночь 31 декабря, когда УПЛА подвело итоги криминальной статистики 1986 года, убийство Шерри Расмуссен навечно осталось в списке 293 нераскрытых дел.
Детектив Харамильо: Между вами что-нибудь было? Какие-то отношения?
Стефани Лазарус: Ну да, мы встречались. Слушай, к чему всё это?
Детектив Харамильо: Это связано с его женой.
Мало кто мог предвидеть в начале 1986 года, что полицейская наука стоит на пороге эпохального прорыва. Со времён 1901 года, когда Скотленд-Ярд признал отпечатки пальцев законным инструментом криминальной идентификации, следственные возможности детективов не претерпевали столь глубокой трансформации.
Семь месяцев спустя после гибели Шерри Расмуссен, на другом конце света от Лос-Анджелеса, ДНК впервые применили в уголовном расследовании. Неподалёку от Лестера, в английских Мидлендсах, были убиты две пятнадцатилетние девочки из соседних деревень: одна — тем же летом, другая — тремя годами раньше. Обе были изнасилованы и задушены, тела брошены на безлюдных тропинках. Вывод напрашивался сам собой: среди местного населения скрывается серийный хищник.
Как блистательно описал Джозеф Уомбо, детектив УПЛА, ставший впоследствии писателем, в своей книге 1989 года «Кровопускание», для поимки убийцы собрали беспрецедентный отряд из двухсот полицейских. Подозрение быстро пало на семнадцатилетнего юношу, проявлявшего нездоровый интерес ко второму месту преступления. На допросе он дал сбивчивые полупризнания — то в мельчайших подробностях описывал свои действия, то тут же от всего отрекался. Полицейские были уверены, что он убил обеих девочек. Но сознаться в первом убийстве юноша категорически отказывался.
К тому времени полицейские лаборатории Англии и Америки уже умело работали с биологическими уликами — как правило, кровью или спермой — методом серологии для определения группы крови. Это помогало следствию, однако не давало неопровержимых доказательств. Серологическая экспертиза не связала юношу с жертвами, но в свете остальных улик полиция не придала этому значения.
Следователям попалась газетная статья о местном генетике по имени Алек Джеффрис, разработавшем новый метод картирования генных вариаций с помощью молекул ДНК. Джеффрис — впоследствии удостоенный рыцарского звания за вклад в криминалистику — мгновенно осознал потенциал технологии, которую сам окрестил «генетической дактилоскопией». Полицейские попросили его составить профили ДНК из образца крови подозреваемого и из спермы, обнаруженной на обоих местах преступлений. Результаты потрясли всех. Обеих девочек действительно изнасиловал и убил один и тот же человек. Но им оказался не тот юноша, которого держали под стражей. Первый уголовный подозреваемый в истории, проверенный криминалистической ДНК-экспертизой, той же экспертизой был оправдан.
Расследование началось заново — с одним-единственным козырем: у полиции теперь был ДНК-профиль убийцы, который, судя по всему, жил по соседству. В январе 1987 года был объявлен дерзкий план: всем мужчинам от семнадцати до тридцати четырёх лет предложили сдать кровь для ДНК-анализа, чтобы снять с себя подозрения. Участие в «кровопускании» — так окрестили эту ДНК-облаву — было добровольным, и мало кто ожидал, что убийца явится сам. Но полиция надеялась, что список отказавшихся даст новые зацепки.
Спустя несколько месяцев и тысячи образцов крови полиция получила любопытный донос. Женщина, работавшая в пекарне Лестера, за пивом в пабе услышала, как коллега хвалился, что сдал кровь вместо кого-то другого. Она позвонила в полицию, и простодушный подставной доброволец тут же выдал имя того, кто его уговорил. Этим человеком оказался пекарь по невероятному имени Колин Питчфорк.
При аресте Питчфорк во всём признался, и ДНК-анализ подтвердил, что он изнасиловал обеих девочек. В январе 1988 года Питчфорк стал первым в истории убийцей, осуждённым на основании ДНК-доказательств. Газеты по всему миру захлебнулись от восторга — и от предчувствия того, как ДНК-криминалистика способна перевернуть следственную работу.
Детектив Стернс: Вы встречались с его женой?
Стефани Лазарус: Может быть.
Детектив Стернс: Помните её имя? Чем она занималась, где работала?
Стефани Лазарус: Кажется… она была медсестрой. Но я не понимаю, зачем вы спрашиваете меня о человеке, с которым я встречалась сто лет назад.
Детектив Стернс: Вы знаете, что случилось с его женой?
Стефани Лазарус: Да, знаю — она была убита.
В Лос-Анджелесе первые двое обвиняемых, которым прокуратура сообщила о намерении использовать против них ДНК-доказательства, немедленно признали свою вину. Третьим, в 1989 году, стал некий насильник по имени Генри Уайлдс. Его дело вёла прокурор Лиза Кан из отделения окружной прокуратуры в Ван-Найсе — того самого, которое занялось бы делом Расмуссен несколькими годами ранее, появись тогда хоть какой-то подозреваемый. Уайлдсу предъявили обвинение в двух изнасилованиях, совершённых в 1986 и 1987 годах. В обоих случаях УПЛА собрало образцы спермы, и Кан добилась разрешения отправить улики на ДНК-анализ в частную лабораторию — результаты подтвердили совпадение.
Отбор присяжных начался в январе 1990 года. Кан вспоминает, как тщательно она искала людей, способных разобраться в дебрях ДНК-экспертизы. Присяжные вынесли обвинительный приговор. Вслед за этим успехом Кан стала отвечать за все слушания о допустимости ДНК-доказательств в округе Лос-Анджелес.
Судебно-медицинские эксперты и историки права называют конец 1980-х — начало 1990-х «эпохой ДНК-войн». Поначалу адвокаты защиты были бессильны перед маститыми учёными, которых вызывала обвинительная сторона. Но в 1989 году два адвоката, Питер Нейфелд и Барри Шек, убедили нью-йоркского судью, что небрежность лаборатории является основанием для исключения ДНК-улик. Это решение — «Народ против Кастро» — потрясло всю систему правосудия. В последующие годы состязательный процесс сделал своё дело: прокуроры, адвокаты, криминалисты, судьи — все были вынуждены повышать планку. Лаборатории стали строже обращаться с уликами, суды — лучше разбираться в ДНК, а апелляционные инстанции закрепили его допустимость на уровне закона.
К 1994 году ДНК-войны в основном завершились — что и подтвердило одно резонансное дело. 13 июня того года детективы УПЛА по убийствам явились к особняку О. Джей Симпсона, чтобы сообщить ему: его бывшая жена и её знакомый найдены заколотыми у её дома в Брентвуде. Симпсона вскоре связали с преступлением криминалистические улики — в частности, залитая кровью перчатка, которую детектив Марк Фурман якобы нашёл на его территории. От имени обвинения Кан координировала ДНК-анализ более пятидесяти образцов крови, казалось бы, неопровержимо уличавших Симпсона.
Вопреки ожиданиям, «команда мечты» адвокатов защиты не стала добиваться исключения ДНК-результатов. Оправдательный приговор в конечном счёте был обусловлен куда больше предполагаемым расизмом Фурмана и халатностью УПЛА при работе с уликами, нежели сомнениями в достоверности ДНК. Более того, к концу процесса результаты ДНК-анализа парадоксальным образом превратились в опору альтернативной версии защиты: конечно, это ДНК О. Джей — её подбросили на место преступления!
По подсчётам, слово «ДНК» прозвучало в зале суда десять тысяч раз за девять месяцев процесса — не считая бессчётных упоминаний на телевидении и в прессе. Прошло всего пять лет с тех пор, как один из присяжных уверенно сообщил Лизе Кан, что ДНК — это «Дело Не Арестовано», — а аббревиатура стала частью повседневной речи.
Детектив Стернс: Где она работала в то время? Он говорил вам об этом? В больнице или в частной клинике?
Стефани Лазарус: Наверное, он упоминал. Раз уж вы спрашиваете — кажется, в какой-то больнице. И да, возможно, я встречалась с ней там. Может, мы пару раз разговаривали…
Детектив Стернс: В больнице?
Стефани Лазарус: …или больше. Я не помню точно.
Пока криминалистика делала семимильные шаги вперёд, расследование убийства Шерри Расмуссен стояло на месте. Годами её родители, Нелс и Лоретта, делали всё возможное, чтобы дело не было забыто. В ноябре 1987 года они вернулись в Лос-Анджелес и провели пресс-конференцию, возобновив предложение о вознаграждении в десять тысяч долларов. Вдовец Шерри, Джон Рюттен, тоже присутствовал. «Почти два года ада — не знать, кто это сделал и почему», — сказал он журналистам. В 1988 году Нелс написал тогдашнему начальнику полиции Дарилу Гейтсу с просьбой вмешаться в дело — в частности, проверить возможную причастность бывшей подруги Рюттена, работавшей в полиции. Ответа не последовало. Примерно тогда же Нелс снова напомнил о ней детективам в Ван-Найсе. «Вы слишком много смотрите телевизор», — вспоминает он ответ.
В начале 1990-х Лоретта регулярно звонила в отдел по расследованию убийств Ван-Найса. В 1993 году Расмуссены приехали на личную встречу с детективом, унаследовавшим дело после выхода Лайла Майера на пенсию. Тот объяснил, что изучил исходные материалы и пытался продвинуть расследование, однако выявить подозреваемых не удалось, и перспективы новых зацепок невелики. Нелс рассказал о статье в научном журнале, посвящённой ДНК-криминалистике, и предложил оплатить анализ улик в частной лаборатории из собственного кармана. Детектив отказал. Живите дальше, посоветовал он Расмуссенам. После этой встречи Лоретта перестала звонить.
А в морозильной камере коронерской службы округа Лос-Анджелес, среди биологических улик по сотням других убийств, лежал и ждал своего часа тампон с ДНК укуса на руке Шерри Расмуссен.
Детектив Харамильо: Вы знаете, при каких обстоятельствах она погибла?
Стефани Лазарус: Дайте подумать. Вроде бы ограбление или что-то вроде того. Столько лет прошло…
Детектив Харамильо: Помните её имя?
Стефани Лазарус: Шелли, Шерри… не знаю. Что-то такое.
Если Лиза Кан была главным специалистом по ДНК в прокуратуре, то в УПЛА ту же роль играл детектив Дэвид Лэмбкин. В 1981 году, ещё молодым патрульным, он добился назначения в отдел автоматизации информации, который вёл среди прочего городскую криминальную базу данных — в ней можно было искать дела по modus operandi или иным критериям. Примитивные по меркам сегодняшнего дня, перфокарты и мейнфреймы были тогда передним краем прогресса, и они разожгли в Лэмбкине интерес к технологиям на службе следствия. Он быстро получил звание детектива и попросился в отдел по делам о сексуализированном насилии. Работа давалась ему блестяще, но к 1990 году накопилась усталость, и он перешёл на расследование убийств.
На заре ДНК-эпохи опыт Лэмбкина в делах о сексуализированном насилии оказался отличной базой для работы по убийствам. Большинство детективов УПЛА привыкли подбирать гильзы с асфальта после перестрелок, а не охотиться за волосками, следами спермы и прочими едва различимыми следами. Лэмбкин же годами работал с биологическими уликами и был убеждён в потенциале ДНК. Кроме того, он свято верил в моральный долг полиции раскрывать нераскрытые дела. «Для этих семей всё это никуда не уходит», — говорит он.
В 1993 году Лэмбкин работал по убийствам в отделе Голливуда и имел возможность наблюдать развязку, пожалуй, самого «холодного» дела в истории УПЛА. Жертву, Тору Роуз, жестоко убили в её квартире в октябре 1963 года. Следователи собрали тогда более тридцати отпечатков пальцев, однако подозреваемого так и не нашли. В 1990 году, когда дактилоскопические данные загрузили в компьютерную базу, программа выдала совпадение с неизвестным прежде фигурантом по имени Вернон Робинсон.
В 1963-м Робинсону было восемнадцать лет, он служил военным моряком в Сан-Диего. Уволившись в 1966 году, скатился к наркотикам и преступлениям и в итоге получил три года Сан-Квентина за разбой и ограбление. Выйдя на волю, он стал другим человеком: завязал, поступил в колледж, женился, вырастил семью. Когда его арестовали за убийство Торы Роуз, ему было сорок пять, и он работал управляющим клининговой компании в Миннеаполисе. Детектив УПЛА, производивший арест, был восьмилетним ребёнком в момент убийства.
В суде Робинсон произвёл впечатление порядочного человека. Его дети и прихожане его церкви заполнили галерею в знак поддержки. Прокурор Пол Тёрли в заключительном слове прямо обратился к очевидной реабилитации подсудимого и к трём десятилетиям, пролегавшим между преступлением и процессом. «Я с удовольствием выступлю против принципа, согласно которому каждому полагается одно безнаказанное убийство раз в тридцать лет», — сказал он присяжным. Те — вместе с судьёй — согласились: Робинсон был осуждён и приговорён к пожизненному заключению.
Дело Роуз лишь укрепило в Лэмбкине желание узнать, сколько ещё старых убийств можно раскрыть с помощью новых технологий. Детективы УПЛА всегда имели право работать по нераскрытым делам — но лишь в промежутках между свежими, а таких промежутков почти не бывало. Теперь же, пользуясь новыми базами данных отпечатков пальцев и баллистики, Лэмбкин обнаружил, что некоторые старые дела закрываются с относительной лёгкостью. С 1991 по 1996 год он неизменно сохранял личный показатель раскрываемости в сто процентов.
В октябре 1998 года ФБР запустило базу данных ДНК под названием CODIS, позволившую сравнивать профили, собранные на местах преступлений, с профилями тысяч потенциальных подозреваемых. Когда в 2000 году штат выделил пятьдесят миллионов долларов на ДНК-экспертизу по нераскрытым убийствам, Лэмбкин и Кан ухватились за возможность предложить совместную рабочую группу УПЛА и прокуратуры. В ноябре 2001 года, после долгих административных перипетий, в УПЛА заработал новый отдел по нераскрытым убийствам.
Поначалу в него входили семь детективов: три пары и Лэмбкин во главе. «Офис» им выделили — бывшую каморку уборщиков площадью двадцать три квадратных метра: такую тесную, что каждый раз, когда кто-то хотел выйти, остальным приходилось задвигать стулья.
Отдел постепенно осознавал масштаб предстоящей работы. Самым старым нераскрытым убийством в архиве УПЛА было, буквально, самое первое: убийство некоего Саймона Кристенсена в центре Лос-Анджелеса в ночь с 9 сентября 1899 года. Столетие спустя это дело оставалось за пределами возможностей отдела. Но насколько давними делами они могли заниматься, учитывая неизбежную утрату и деградацию вещественных доказательств? «Из опыта я знал: раньше 1960 года, скорее всего, уже ничего нет», — говорит Лэмбкин. Поэтому первоначально отдел сосредоточился на нераскрытых убийствах с 1960 по 1998 год.
Лэмбкин суммировал цифры. За эти тридцать девять лет в Лос-Анджелесе было совершено 23 713 убийств. Из них 13 300 закрыты арестом, ещё 2 668 — «иным способом». Итого 7 745 нераскрытых дел. Месяцами детективы страница за страницей листали старые сводки. «Мы искали дела с наибольшими шансами на успех, учитывая наш немногочисленный состав, — вспоминает Рик Джексон, один из основателей отдела. — Убийства с сексуальным мотивом, где выше вероятность обнаружить ДНК. Убийства при ограблениях — грабитель проникает, остаётся надолго. В закрытом помещении чем дольше ты там находишься, тем больше шансов оставить следы».
В конце 2002 года, завершив первичный просмотр всех нераскрытых убийств с 1960 по 1998 год, отдел отобрал 1 400 дел с хорошим криминалистическим потенциалом. В их числе — убийство Шерри Расмуссен 1986 года.
Стефани Лазарус: Теперь, когда вы это упоминаете, — да, что-то похожее припоминается. Но при чём тут я? Я встречалась с ним, её убили — какая связь? Я к этому не имею никакого отношения.
Детектив Стернс: Мы буквально на днях это всё получили. Увидели имя, узнали — ты работаешь по соседству с нами. Пытаемся разобраться.
В феврале 2003 года, через полтора года после создания, отдел произвёл первый арест — раскрыв убийство молодой медсестры и матери Элейн Грэм, совершённое в 1983 году. Подозреваемый, Эдмонд Марр, был установлен ещё тогда, но до суда дело так и не дошло. Столкнувшись с материалами прослушки и результатами ДНК-экспертизы, Марр в итоге признал вину и получил от шестнадцати лет до пожизненного заключения.
Семь месяцев спустя, в сентябре, отдел закрыл сразу четыре дела, арестовав первого серийного убийцу в своей практике — 70-летнего дедушку с пышной белой бородой по имени Адольф Лауденберг. По подозрению в изнасиловании и удушении четырёх женщин в период с 1972 по 1975 год пресса быстро окрестила его «Дедом Морозом-душителем». Детективы располагали его ДНК-профилем, но сравнить его было не с чем. Ордер мог бы обязать подозреваемого сдать образец, однако для его получения не хватало доказательств. Попросить Лауденберга сдать образец добровольно значило бы раскрыть карты.
Есть и третий способ заполучить ДНК подозреваемого, не нарушая Четвёртую поправку: подобрать добровольно выброшенный образец. В данном случае это было непросто: Лауденберг жил в трейлере, который регулярно менял дислокацию. В конце концов один из детективов организовал встречу в кофейне под предлогом серии краж из машин. Когда старик ушёл, его кофейную чашку немедленно отвезли в лабораторию и сняли ДНК с поверхности чашки. Профили совпали, и Лауденберг отправился за решётку пожизненно. «Пресса обожает такие дела, — смеётся Лэмбкин. — Когда раскрываешь — ты фокусник. Когда нет — ну, это дело всё равно никто не раскрыл».
Летом и осенью 2003 года отдел методично продвигался по списку 1 400 отобранных дел. 19 сентября был запрошен ДНК-анализ улик по убийству Шерри Расмуссен 1986 года. Запрос лёг на стол криминалиста в лаборатории УПЛА, однако из-за нехватки сотрудников пролежал там больше года.
В декабре 2004 года криминалист Дженнифер Баттерворт заметила нетронутый запрос на столе коллеги и вызвалась взяться за него сама. Первым предметом анализа стал образец крови, взятый при вскрытии: он дал ДНК-профиль Расмуссен. Когда Баттерворт перешла к уликам с места преступления, проверенные вначале предметы — фрагмент ногтя, полотенце в пятнах крови — дали только профиль жертвы. Затем она заметила в описи тампон с укуса, однако ни в наборе для анализа, ни где-либо ещё найти его не удалось. Прошла неделя, прежде чем коронерская служба отыскала пропавшую улику.
Конверт, новый и хрустящий в момент запечатывания Маэни в 1986 году, утратил прежний вид. Впоследствии в суде его состояние опишут как «изрядно потрёпанное» и «потасканное». Один край был надорван, оттуда торчала красная пробка трубки с тампоном, однако сама трубка выглядела целой. Анализ тампона дал смесь двух ДНК-профилей, один из которых совпал с профилем Расмуссен. Второй, по всей видимости, принадлежал убийце.
Этот профиль не дал совпадений по CODIS: подозреваемый не был внесён в федеральную базу данных. Но один любопытный нюанс бросился Баттерворт в глаза. ДНК-профили, разрабатываемые с конца 1990-х, как правило, включают маркер пола. В большинстве насильственных преступлений он оказывается XY, то есть мужской. Но результаты перед Баттерворт показывали XX: тот, кто укусил Шерри Расмуссен, был женщиной. Без доступа к материалам дела Баттерворт не знала ни версий следствия, ни возможных подозреваемых — и потому не могла оценить значение своего открытия. Но это определённо было из ряда вон. Она напечатала заключение и 8 февраля 2005 года направила его в отдел по нераскрытым убийствам.
Незадолго до этого жители Калифорнии подавляющим большинством одобрили Предложение 69 — законодательную инициативу, соавтором которой выступила Лиза Кан. Закон обязал полицию собирать образцы ДНК у всех арестованных по подозрению в тяжком преступлении или сексуальном нападении, а также у всех осуждённых в учреждениях штата. В федеральную базу данных были загружены профили десятков тысяч заключённых из Калифорнии. В результате в 2005 году отдел Лэмбкина оказался завален «холодными совпадениями»: ДНК-отчётами, называвшими подозреваемых, о которых детективы прежде ничего не знали.
Как ни заманчива была улика, которую содержало заключение Баттерворт — убийцей могла оказаться женщина, — к конкретному подозреваемому она не вела. Отчёт подшили в папку дела, папка вернулась на полку, где пролежала ещё несколько лет.
Детектив Харамильо: Я знаю, что ты приходила к ней в больницу поговорить насчёт Джона — расставить точки над i. Но ты когда-нибудь приезжала к ним домой?
Стефани Лазарус: Я даже не знала, где они живут.
Детектив Стернс: У тебя не было с ней конфликтов?
Стефани Лазарус: Нет. Я имею в виду — если он встречался и с ней, и со мной, я, наверное, сказала что-то вроде: выбирай.
В начале 2007 года, когда Дэвид Лэмбкин вышел на пенсию, отдел по нераскрытым убийствам раскрыл уже более сорока старых дел. Его преемником стал Роберт Бaб, ещё один ветеран расследования убийств. По его словам, в момент, когда он принял командование, в отделе работало около десяти детективов и числилось порядка ста двадцати открытых дел. К тому времени команда переехала в новое, чуть более просторное помещение на пятом этаже печально известного обветшалого штаба УПЛА Паркер-сентер, однако места для всех папок по-прежнему не хватало. Дела, которые не вели активно, паковали в коробки и отправляли обратно в районные отделы — или в архив УПЛА, если и там не было места.
В результате где-то в 2007 году дело Шерри Расмуссен было отправлено в картонной коробке в отдел Ван-Найса. Следом, в марте 2008-го, туда же перевёлся сам Бaб — возглавить отдел по убийствам, потерявший сразу трёх детективов, вышедших на пенсию. В итоге в команде остались он и трое коллег: Пит Барба, Марк Мартинес и Джим Наттол.
Если раньше Ван-Найс фиксировал от тридцати до сорока убийств в год, то сегодня в среднем от пяти до семи. «Три человека вполне справляются», — говорит Баб. В начале февраля 2009 года, разделавшись с последним свежим делом, Наттол и Барба принялись листать архив в поисках чего-нибудь интересного. Выбор пал на дело Шерри Расмуссен.
«Передо мной было четыре папки — хронологический отчёт обо всём, что делалось двадцать три года», — вспоминает Наттол. Дойдя до результатов ДНК-анализа 2005 года, он сразу увидел, что маркер пола несовместим с исходной версией следствия. «Это бросается в глаза, потому что если знаешь, что всё дело строилось на двух грабителях-мужчинах, — это меняет весь ход расследования. Нужно начинать заново».
Детективы пересмотрели всё расследование, но теперь — в поисках женщины. Когда они закончили, у них оказалось пять имён. Среди них — Стефани Лазарус, упомянутая в исходных материалах как бывшая подруга Джона Рюттена, с пометкой «П.О.» Наттол не обратил на инициалы внимания, пока не позвонил Рюттену: тот сообщил, что Лазарус была офицером УПЛА.
Наттол был потрясён. Мысль о том, что полицейский мог совершить убийство и уйти безнаказанным, давалась с трудом. «Поначалу это просто не укладывалось в голове», — говорит он. Желая узнать, не служит ли она до сих пор, детективы вбили имя в справочник УПЛА — и нашли: детектив Стефани Лазарус. Наттол позвонил Бабу и сообщил, что нашёл ту самую бывшую подругу-полицейского, о которой говорил Нелс Расмуссен. Подозреваемые в списке отдела были пронумерованы от одного до пяти. Лазарус, которую считали наименее вероятным фигурантом, числилась пятой.
Детективы ван-найского отдела заключили между собой два пакта. Первый — полная секретность: никогда и нигде не произносить и не писать имя Лазарус там, где это могут услышать или увидеть посторонние. Второй — следовать за уликами, куда бы они ни вели. «Это не было случайным нападением на Шерри Расмуссен, — говорит Наттол. — Кто-то из этого списка совершил это преступление».
Стефани Лазарус: Да, у меня несколько раз взламывали машину. Но саму машину никто не угонял.
Детектив Харамильо: Расскажи подробнее.
Стефани Лазарус: Взламывали несколько раз. И кое-что пропало. Теперь вспоминаю — украли пистолет.
Трёх из пяти женщин в списке детективы быстро исключили как не имеющих достаточного мотива. Остались двое: Лазарус и медсестра из той же больницы, порой ссорившаяся с Шерри. «Мы колебались, — вспоминает Баб. — Насчёт мотива у нас было то, что их отношения с Рюттеном закончились ещё предыдущим летом. Никаких свидетельств враждебности».
Решили начать с медсестры. Баб договорился с местными правоохранителями в Северной Калифорнии о тайном сборе образца её ДНК. В середине апреля, примерно через два месяца после начала нового расследования, пришёл отрицательный результат. В списке осталось одно имя: Стефани Лазарус.
Факт за фактом команда восстанавливала историю её отношений с Шерри Расмуссен.
Лазарус и Джон Рюттен познакомились в студенческом общежитии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и стали близкими друзьями. После окончания вуза в начале 1980-х они встречались время от времени. В 1985 году Рюттен начал серьёзно ухаживать за Расмуссен, сделал ей предложение летом и женился в ноябре. Три месяца спустя Шерри была мертва.
К тому времени Лазарус была 26-летним патрульным офицером, третий год служившим в УПЛА. В 1993 году она получила звание детектива, в 1996-м вышла замуж за коллегу и впоследствии вместе с ним усыновила девочку. В 2006 году Лазарус получила назначение в отдел по расследованию краж произведений искусства — престижную должность, редкую для лос-анджелесской полицейской работы. За долгую карьеру она не имела ни одного взыскания за применение силы, ни одного обвинения в нарушении служебной этики.
И тем не менее, продолжая копать, детективы Ван-Найса обнаруживали факты, которые складывались в тревожную картину. Марк Мартинес вспомнил, что в середине 1980-х большинство офицеров УПЛА носили в качестве запасного или внеслужебного оружия пистолет тридцать восьмого калибра — того самого, что фигурировал в баллистическом заключении по делу Расмуссен. 30 апреля детективы проверили имя Лазарус в калифорнийском реестре оружия, который вернул список всех зарегистрированных ею стволов. Один из них, тридцать восьмой калибр, был заявлен как похищенный 9 марта 1986 года — через тринадцать дней после убийства.
Вскоре детективы получили копию протокола о краже оружия. В ней говорилось, что незадолго до трёх часов дня в то воскресенье Лазарус вошла в вестибюль отделения полиции Санта-Моники, представилась офицером УПЛА и сообщила дежурному, что её машина, припаркованная у пирса Санта-Моники, была взломана: замок водительской двери выбит, похищена синяя спортивная сумка. Лазарус перечислила её содержимое: одежда, полдюжины кассет и пистолет — пятизарядный «Смит энд Вессон» тридцать восьмого калибра. Без этого оружия — а точнее, без пули, достоверно выпущенной из него, — детективы не могли бы ни доказать, ни опровергнуть, что именно оно было орудием убийства.
К тому времени Наттол уже несколько раз разговаривал по телефону с Нелсом Расмуссеном — и его настойчивость произвела на детектива глубокое впечатление. «Я сказал ему: нам нужно поговорить обо всём с самого начала, расскажите мне каждую деталь от А до Я». Он спросил о женщинах, которые могли желать зла Шерри, и Нелс снова рассказал о бывшей подруге Рюттена-полицейском, которая, по словам дочери, являлась к ней в больницу. Не раскрывая карт, Наттол сказал Нелсу: «Дайте мне время сделать то, что необходимо, — и я думаю, смогу дать вам ответ».
Детектив Стернс: Вы дрались с ней?
Стефани Лазарус: Вы имеете в виду — физически?
Детектив Стернс: Да. Был ли между вами конфликт?
Стефани Лазарус: Нет, не думаю. Что-то не припоминается. Что они говорят — что я с ней подралась, значит, убила? Это же бред. Я даже не знаю этих людей. Я не могу сказать, что встречала их. Это… это безумие.
Если дело против Лазарус должно было двигаться дальше, оно неизбежно перешло бы к отделу по расследованию разбоев и убийств — элитному подразделению, ведущему самые резонансные и деликатные дела города. Баб, ветеран этого отдела, был полон решимости передать туда безупречно выверенное досье. Два детектива, которым в итоге поручили дело — Грег Стернс и Дэн Харамильо, — были выбраны в том числе потому, что не были с Лазарус близко знакомы.
В течение нескольких часов после получения результатов ДНК Баб и Наттол принесли четыре папки дела Расмуссен Стернсу и Харамильо. «Мы объясняем, где мы, как мы сюда пришли, что происходило двадцать три года, — вспоминает Наттол. — Дэн и Грег пока не задают вопросов — они ещё переваривают информацию, которая просто сбивает с ног». Закончив, все четверо сразу направились из отдела в прокуратуру.
Чтобы не допустить утечки, Стернс, Харамильо и Наттол провели следующую неделю в конференц-зале прокуратуры. Пока первые двое планировали стратегию допроса Лазарус, Наттол и детектив Лиза Санчес вылетели в Аризону к семье Расмуссен. Поскольку о направлении расследования теперь знало куда больше людей, угроза утечки нарастала. Наттол и Санчес должны были взять показания от родственников и обновить их, не открывая, насколько близок арест.
Несмотря на многочисленные телефонные разговоры с Нелсом, Наттол никогда не встречал Расмуссенов лично и волновался перед встречей. Накануне и всё утро он мысленно репетировал, что скажет. «Самым трудным было вот что: я думал — Нелс сразу всё поймёт. Он не упустит ни слова».
Когда детективы подъехали к дому, Нелс вышел на подъездную дорожку встречать их. Вся семья ждала внутри. «Он ведёт меня в дом, — вспоминает Наттол, — и у меня вдруг вылетает из головы всё, что я собирался сказать». Неловкую паузу прервала Лоретта: она пересекла комнату и обняла Наттола. «Эта женщина, с которой я перебросился за всё время от силы двумя словами, — она просто прошла через всю комнату и обняла меня». Перед уходом Наттол ещё раз попросил семью набраться терпения.
Детективы вернулись в Лос-Анджелес и с головой погрузились в дело. Одним из острых вопросов оставался выбор места для допроса Лазарус. «Начальник Брэттон не хотел, чтобы кто-то подходил к ней, когда при ней оружие, — объясняет Наттол. — Никто не соглашался санкционировать ночной обыск с риском трагической развязки».
В итоге решили провести допрос в тюремном отделе Паркер-сентера, этажом ниже отдела по расследованию разбоев и убийств и отдела по кражам произведений искусства. В тюрьму с оружием не пускали — поэтому предложение сдать пистолет на входе не показалось бы странным ни одному из трёх участников. По легенде, детективы попросят Лазарус помочь с допросом заключённого, якобы располагающего сведениями о краже произведений искусства. Когда она окажется в оборудованной камерой комнате для допросов, разговор плавно перейдёт к делу Расмуссен. Будучи опытным следователем, Лазарус прекрасно знала о праве хранить молчание и праве на адвоката. Непредсказуемым оставалось одно: когда именно она воспользуется ими. «Одно я знал точно: Стефани была не промах», — говорит Наттол. Задача Стернса и Харамильо — удерживать её в разговоре как можно дольше, не забывая при этом повторять, что она вольна уйти в любой момент.
Технически это было правдой. Но то, чего Лазарус никак не могла подозревать: едва она выйдет из комнаты, её немедленно арестуют — независимо от того, что она говорила или не говорила. Допрос был назначен на утро пятницы, 5 июня.
Начальник Брэттон хотел, чтобы семья Расмуссен узнала об аресте не от журналистов, а лично. Наттол поехал в Аризону. Он позвонил Расмуссенам и сказал, что снова приедет и должен увидеться с ними в пятницу утром. Нелс ответил, что у него запись к врачу. «Я сказал: Нелс, если можешь перенести — перенеси».
В 6:40 утра 5 июня 2009 года Харамильо подошёл к рабочему месту Лазарус. Под рубашкой у него был скрытый микрофон. «Стефани? Ты меня знаешь? Я Дэн Харамильо, работаю вон там, напротив». Он объяснил, что ведёт дело и что у него в камере сидит подозреваемый, готовый говорить о похищенных картинах. «Я в этих делах не очень разбираюсь. Можешь с ним поговорить, проверить, не врёт ли?»
— Конечно, — ответила она.
— Минут на пять, — добавил Харамильо.
Когда Лазарус вошла в комнату для допросов, Стернс и Харамильо отбросили легенду о заключённом и объяснили, что её имя всплыло в деле о бывшем молодом человеке — Джоне Рюттене. Поскольку она замужем, они выбрали место подальше от любопытных коллег.
Стернс и Харамильо допрашивали Лазарус больше часа, заходя издалека — так, что оставалось неясным, с кем они говорят: со свидетелем или с подозреваемым. Разговор петлял, но неизменно возвращался к убийству Шерри Расмуссен. Лишь когда Харамильо спросил, не согласится ли она сдать мазок на ДНК и заметил: «Возможно, у нас есть образцы ДНК с места происшествия», — она потребовала адвоката. Назвав происходящее «шоком», опытный детектив встала и вышла за дверь — ровно через шестьдесят восемь минут после того, как вошла. Далеко уйти Лазарус не успела: в коридоре её остановили другие детективы и защёлкнули наручники.
Неустановленный голос: Не жмут?
Стефани Лазарус: Левое жмёт… только часы задевает.
Детектив Стернс: Хочешь, снимем часы? Кольцо тоже снимите. Встаньте на секунду.
Стефани Лазарус: Сейчас… Мне, наверное, придётся облизать палец.
Неустановленный голос: Слюна помогает.
Стефани Лазарус: Да.
Из комнаты для допросов Лазарус доставили в Линвуд — тюрьму округа Лос-Анджелес для женщин, где она находилась с тех пор под залогом в десять миллионов долларов.
8 июня 2009 года ей было предъявлено обвинение в убийстве Шерри Расмуссен.
С момента ареста Лазарус неизменно настаивает на своей невиновности. Через адвоката она отказала The Atlantic в интервью. Начало судебного процесса предварительно назначено на конец августа.
Мэттью Макго — американский писатель и журналист. Эта статья впервые опубликована в июньском номере The Atlantic за 2011 год.
Дополнение от scalped × media:
Суд начался в феврале 2012 года — почти через двадцать шесть лет после того февральского вечера в Ван-Найсе.
В зале заседаний Superior Court в центре Лос-Анджелеса Лазарус сидела рядом со своим адвокатом Марком Оверлендом, который на протяжении трёх лет предпринимал попытки добиться прекращения дела или исключения ключевых улик. Главным аргументом защиты было то, что единственное прямое доказательство вины — ДНК со следа укуса — за четверть века деградировало настолько, что не может считаться надёжным. Обвинение отвечало цифрами: вероятность того, что ДНК принадлежит кому-либо иному, кроме Лазарус, составляет один к одной целой и семи квинтиллионам. Присяжные совещались несколько дней.
8 марта 2012 года они вынесли вердикт: виновна в убийстве первой степени.
Джон Рюттен, которому перевалило за пятьдесят, выслушал его молча. Нелс и Лоретта Расмуссен, которым было уже за восемьдесят, не присутствовали на оглашении — здоровье не позволяло, — но узнали о решении в тот же день. Нелс, который двадцать три года говорил детективам одно и то же и каждый раз слышал в ответ «вы слишком много смотрите телевизор», не произнёс публично ни слова.
В мае судья Роберт Перри огласил приговор: двадцать пять лет лишения свободы за убийство плюс два года за незаконное применение огнестрельного оружия. Итого — двадцать семь лет до первого рассмотрения на условно-досрочное освобождение. Прокуроры Шэннон Пресби и Пол Нуньес подготовили к слушанию письменное заявление. «Лазарус никогда не брала на себя ответственность за свои действия, — написали они. — Лазарус никогда не выражала ни малейшего сожаления. Её глубокий нарциссизм привёл к убийству и по-прежнему питает отрицание вины».
Лазарус этапировали в Калифорнийский исправительный институт для женщин.
Апелляция, поданная в 2013 году, была отклонена в 2015-м. В своём заключении судья апелляционной инстанции Нора Манелла констатировала, что ДНК Лазарус «точно совпадает с профилем человека, укусившего Расмуссен незадолго до её гибели», и не нашла ни одного существенного процессуального нарушения в ходе следствия и суда.
Нелс Расмуссен скончался в 2018 году, так и не дождавшись того, что он считал полным торжеством справедливости: гражданский иск семьи к Департаменту полиции Лос-Анджелеса — за халатность при первоначальном расследовании — суд отклонил.
В 2023 году, воспользовавшись калифорнийским законом о смягчении наказаний для осуждённых, совершивших преступление в возрасте до двадцати шести лет, Лазарус подала ходатайство об условно-досрочном освобождении. Ей было двадцать пять, когда она пришла в тот кондоминиум в Ван-Найсе.
Комиссия по условно-досрочному освобождению поначалу рекомендовала её выпустить.
На заседании в мае 2024 года против освобождения выступили детектив Грег Стернс, прокуроры, семья Расмуссен и сам Джон Рюттен. «Лазарус выслеживала свою жертву, выбрала время и место, когда та была одна, — сказал Стернс комиссии. — Это не черты юношеского проступка. Это черты преступной зрелости». По щеке Рюттена, по свидетельству очевидцев, стекала слеза.
Губернатор запросил пересмотр рекомендации. В октябре того же года комиссия отозвала своё решение. Лазарус осталась за решёткой.
На слушании она призналась, что получила в заключении степень магистра богословия, занималась наставничеством заключённых и однажды сказала: «Меня по сей день тошнит от того, что я дала клятву защищать людей — и отняла жизнь у Шерри Расмуссен, медсестры».
Следующее рассмотрение её дела назначено на 2028 год.
По состоянию на 2026 год Стефани Лазарус отбывает наказание в Калифорнийском исправительном учреждении для женщин в городе Корона. Ей шестьдесят пять лет.
Шерри Расмуссен прожила двадцать девять.
