Странная смерть одержимого Шерлоком Холмсом. Была ли смерть Ричарда Ланселина Грина, крупнейшего в мире знатока Шерлока Холмса, изощрённым самоубийством — или убийством?

---

История: Дэвид Грэнн / Оригинал статьи: The New Yorker / Дата публикации: 6 декабря 2004

---

Ричард Ланселин Грин, крупнейший в мире знаток Шерлока Холмса, был убеждён, что наконец разгадал тайну пропавших бумаг. На протяжении двух десятилетий он разыскивал собрание писем, дневниковых записей и рукописей сэра Артура Конан Дойля, создателя Холмса. По оценкам, архив стоил около четырёх миллионов долларов и, по слухам, был отмечен смертоносным проклятием — наподобие того, что описано в самом знаменитом холмсовском рассказе, «Собаке Баскервилей».

Бумаги бесследно исчезли после смерти Конан Дойля в 1930 году, и без них никто не мог написать достойной биографии — а именно это и было главным замыслом Грина. Многие учёные опасались, что архив давно выброшен или уничтожен; как писала лондонская Times в начале того же года, его местонахождение превратилось в «загадку, столь же захватывающую, как любая тайна с Бейкер-стрит, 221б» — вымышленного логова Холмса и его верного доктора Ватсона.

Не успело расследование Грина начаться, как он выяснил: один из пятерых детей Конан Дойля, Адриан, с согласия остальных наследников спрятал бумаги в запертой комнате принадлежащего ему швейцарского замка. Затем обнаружилось, что Адриан тайно вывез часть бумаг, намереваясь продать их коллекционерам. На полпути к этой цели он скончался от сердечного приступа — что дало новую пищу легенде о проклятии. После его смерти бумаги снова словно растворились в воздухе. Стоило Грину попытаться копнуть глубже, как он неизменно упирался в непролазную чащу наследников — включая некую самозванную русскую принцессу, — которые, судя по всему, нагло обманывали и предавали друг друга в борьбе за контроль над архивом.

Долгие годы Грин перебирал улики и расспрашивал родственников — пока однажды запутанный след не привёл его в Лондон, к порогу Джин Конан Дойль, младшей из детей писателя. Высокая, элегантная, с серебристыми волосами, она производила внушительное впечатление — ей было уже за шестьдесят. («За этим маленьким тельцем чувствуется что-то очень сильное и стремительное, — писал о пятилетней Джин её отец. — Воля у неё огромная».) Если её брат Адриан был выгнан из Королевского военно-морского флота за неповиновение, а старший брат Денис — повеса, отсидевшийся в годы Второй мировой в Америке, — то она дослужилась до офицера Королевских ВВС и в 1963 году была удостоена звания Дамы-командора ордена Британской империи.

Она пригласила Грина в свою квартиру, где над камином висел портрет отца с моржовыми усами. Конан Дойль занимал Грина почти так же, как саму Джин, и она принялась делиться воспоминаниями и семейными фотографиями. Попросила приходить снова, и однажды — как Грин впоследствии рассказывал друзьям — показала ему несколько коробок, хранившихся в лондонской юридической конторе. Заглянув внутрь, он, по его словам, увидел часть архива. Леди Джин объяснила, что из-за продолжающегося семейного спора пока не может дать ему ознакомиться с бумагами, однако намерена завещать почти все из них Британской библиотеке, чтобы учёные наконец получили к ним доступ. После её смерти в 1997 году Грин с нетерпением ждал передачи бумаг — но ничего не происходило.

И вот в марте прошлого года он развернул воскресный выпуск Sunday Times и похолодел: пропавший архив «объявился» в аукционном доме Christie’s и в мае должен был уйти с молотка за несколько миллионов долларов — усилиями троих дальних родственников Конан Дойля. Вместо Британской библиотеки содержимое архива должно было рассеяться среди частных коллекционеров по всему миру, которые могли навсегда закрыть его для учёных. Грин был уверен, что произошла ошибка, и бросился в Christie’s осмотреть материалы. Вернувшись, он сообщил друзьям: он совершенно убеждён, что многие из бумаг именно те, что видел раньше. Более того — по его словам, они были похищены, и у него есть доказательства.

В ближайшие дни он обратился к членам Лондонского общества Шерлока Холмса — одного из сотен фан-клубов, посвящённых детективу. (Грин когда-то возглавлял это общество.) Он поднял на ноги других «шерлокианцев», в том числе американских членов «Бейкер-стритских нерегуляров» — элитарного общества только по приглашениям, основанного в 1934 году и названного в честь уличных мальчишек, которых Холмс регулярно нанимал для добывания сведений. Он также оповестил о предстоящем аукционе более академических исследователей Конан Дойля — «дойлианцев». (В отличие от Грина, свободно перемещавшегося между двумя лагерями, многие дойлианцы держались подальше от шерлокианцев: те нередко обращались с Холмсом как с реальным детективом и отказывались упоминать имя Конан Дойля вслух).

Грин поделился с коллегами своими сведениями о провенансе архива и предъявил то, что считал наиболее убийственной уликой: копию завещания леди Джин, где говорилось: «Я передаю Британской библиотеке все… оригинальные бумаги моего покойного отца, личные рукописи, дневники, ежедневники и сочинения». Полный решимости остановить аукцион, этот импровизированный отряд любителей-сыщиков изложил своё дело членам парламента. Под конец месяца, когда кампания усилилась и в прессе появились возражения против аукциона, Грин намекнул сестре Присцилле, что ему угрожают. Вскоре он отправил ей загадочную записку с тремя телефонными номерами и надписью: «ПОЖАЛУЙСТА, СОХРАНИ ЭТИ НОМЕРА В НАДЁЖНОМ МЕСТЕ». Он также позвонил репортёру из Times, предупредив, что с ним может «кое-что» случиться.

В ночь на пятницу, 26 марта, он поужинал со старым другом Лоренсом Кином, который впоследствии рассказал: Грин доверился ему, что «некий американец пытается его уничтожить». Расставшись у ресторана, Грин сказал Кину, что за ними следят, и указал на машину позади них.

В тот же вечер Присцилла звонила брату — и попала на автоответчик. Следующим утром снова и снова набирала его номер — безуспешно. Встревоженная, она поехала к его дому и постучала в дверь: никакого ответа. После нескольких попыток она вызвала полицию. Приехавшие сломали дверь. В комнате на первом этаже полицейские нашли Грина лежащим на кровати, окружённым книгами и плакатами с Шерлоком Холмсом, — с верёвкой на шее. Он был задушен гарротой (*SM: Гаррота — способ удушения, при котором верёвка или шнур затягивается сзади на шее жертвы, как правило с помощью палки или другого рычага. Исторически применялась как метод казни в Испании и ряде других стран).

* * *

«Я изложу вам всё дело», — сказал мне Джон Гибсон, один из ближайших друзей Грина, когда я позвонил ему вскоре после того, как узнал о смерти Грина. Гибсон написал вместе с Грином несколько книг, в том числе сборник пародий и стилизаций «Мой вечер с Шерлоком Холмсом» (1981). С лёгкой запинкой в голосе он произнёс: «Это полная и абсолютная загадка».

Вскоре я приехал в Грейт-Бакхэм — деревушку в пятидесяти километрах к югу от Лондона, где живёт Гибсон. Он встретил меня на платформе. Высокий и тощий, с узкими плечами, вытянутым лицом и непослушной седой шевелюрой — казалось, всё в нём клонилось вперёд, как будто он опирался на невидимую трость. «У меня для вас файл», — сказал он, когда мы сели в машину. — «Как вы увидите, улик предостаточно, а ответов почти нет».

Он промчался через городок — мимо церкви двенадцатого века и ряда коттеджей — и остановился у красного кирпичного дома в обрамлении живой изгороди.

— Надеюсь, вы не боитесь собак? У меня два кокер-спаниеля. Хотел одного, но хозяин сказал, что они неразлучны, пришлось взять обоих. С тех пор они непрерывно дерутся.

Едва он открыл дверь, оба спаниеля набросились на нас, потом друг на друга. Они протрусили следом в гостиную, где стопки антикварных книг кое-где доставали до потолка. Среди них — почти полный комплект The Strand Magazine, журнала, публиковавшего рассказы о Холмсе на рубеже двадцатого века; один номер, когда-то стоивший полшиллинга, теперь оценивается до пятисот долларов. «В общей сложности тысяч шестьдесят книг», — сказал Гибсон.

Мы сели на диван, он разложил вокруг себя бумаги из папки и строго приказал спаниелям: «Всё, псы. Не мешать». Затем поднял на меня глаза: «А теперь я расскажу вам всю историю».

Гибсон присутствовал на коронерском дознании и вёл подробные записи; говоря, он то и дело брал лежавшую рядом лупу и разглядывал через неё смятые клочки бумаги. «Я всё записываю на обрывках», — объяснил он. Полиция, по его словам, обнаружила на месте происшествия лишь несколько необычных предметов: верёвку на шее Грина — чёрный шнурок от ботинка, деревянную ложку рядом с его рукой, несколько плюшевых игрушек на кровати и наполовину опустошённую бутылку джина.

Признаков взлома полиция не нашла и пришла к выводу о самоубийстве. Однако никакой записки не было; сэр Колин Берри, президент Британской академии судебной медицины, показал на дознании, что за тридцать лет практики видел лишь один случай самоубийства с помощью гарроты. «Один», — повторил Гибсон. Самоудушение гарротой практически невозможно осуществить: человек, как правило, теряет сознание прежде, чем задыхается. К тому же верёвкой служил не толстый канат, а тонкий шнурок — что делало подобный исход ещё менее вероятным.

Гибсон извлёк из папки листок с цифрами и протянул мне: «Посмотрите. Мои телефонные записи». Из них следовало, что на неделе перед смертью Грина они с Гибсоном несколько раз созванивались. Если бы полиция потрудилась запросить распечатку звонков самого Грина, добавил Гибсон, наверняка выяснилось бы, что тот звонил ему за несколько часов до смерти. «Вероятно, я был последним, с кем он говорил». Но полиция его так и не допросила.

В одном из последних разговоров об аукционе, вспомнил Гибсон, Грин признался, что чего-то боится.

— Вам не о чем беспокоиться, — сказал Гибсон.

— Нет, я боюсь, — возразил Грин.

— Чего? Вы боитесь за свою жизнь?

— Да.

Тогда Гибсон не воспринял угрозу всерьёз, но посоветовал Грину не открывать дверь, если он не уверен, кто стоит на пороге.

Гибсон заглянул в свои заметки. Было кое-что ещё, сказал он, — нечто существенное. Накануне смерти Грин говорил с Кином о некоем «американце», пытавшемся его погубить. На следующий день, продолжал Гибсон, он сам позвонил на домашний номер Грина и услышал на автоответчике странное приветствие. Вместо голоса Ричарда с его оксфордским произношением, вспоминал Гибсон, он услышал американский голос: «Извините, недоступен». Он подумал, что ошибся номером. Набрал снова, медленно. Снова американский голос. «Господи помилуй», — сказал он себе.

По его словам, сестра Грина слышала то же самое — именно поэтому она и бросилась к его дому. Гибсон достал из папки ещё несколько документов: копию завещания Джин Конан Дойль, газетные вырезки об аукционе, некролог и каталог Christie’s. Вот, собственно, и всё. Полиция не проводила никакой криминалистической экспертизы и не искала отпечатков пальцев. Коронер — который некогда сам участвовал в заседании Лондонского общества Шерлока Холмса, где разыгрывалось показательное дознание по делу из рассказа Конан Дойля с трупом в запертой комнате, — оказался в тупике. Коронер констатировал, что доказательств недостаточно, и официальный вердикт — убийство или самоубийство — так и остался открытым.

В считанные часы после смерти Грина шерлокианцы набросились на эту загадку, как на очередное дело из канона. В чате один из участников под именем «инспектор» написал: «Самоудушение гарротой — это всё равно что попытаться задушить себя собственными руками». Другие поминали «проклятие», как будто только сверхъестественным можно было это объяснить. 

Гибсон протянул мне статью из таблоида с заголовком: «Проклятие Конан Дойля настигло эксперта по Холмсу».

— Что думаете? — спросил Гибсон.

— Не знаю, — ответил я.

Позднее мы снова разобрали улики. Я спросил, знает ли он, чьи телефонные номера были в записке Грина. Гибсон покачал головой: «На дознании это не всплыло». Я спросил про американский голос на автоответчике. «К сожалению, никаких зацепок. По-моему, это самая странная и говорящая деталь. Поставил ли Ричард эту запись сам? Что он хотел нам сказать? Или её поставил убийца? И если так — зачем?»

Я спросил, замечал ли Гибсон у Грина признаки иррационального поведения. «Нет, никогда. Это был самый трезвомыслящий человек, которого я знал». Он добавил, что сестра Грина, Присцилла, показала на дознании: депрессии у брата никогда не было. Лечащий врач Грина сообщил суду, что не лечил пациента ни от каких заболеваний уже десять лет.

— Последний вопрос: из квартиры что-нибудь пропало?

— Насколько известно, нет. У Ричарда была ценная коллекция книг о Холмсе и Конан Дойле, и, судя по всему, ничего не тронули.

Когда Гибсон вёз меня обратно на вокзал, он сказал: «Прошу вас, продолжайте расследование. Полиция, похоже, подвела бедного Ричарда». И добавил: «Как говорит Шерлок Холмс: отбросьте всё невозможное — то, что останется, и будет истиной, сколь бы невероятной она ни казалась».

* * *

Некоторые факты о жизни Ричарда Грина установить нетрудно — те, что освещают обстоятельства его жизни, а не обстоятельства его смерти. Он родился 10 июля 1953 года, был младшим из трёх детей. Его отец, Роджер Ланселин Грин, — известный детский писатель, популяризировавший гомеровские мифы и легенды о короле Артуре, близкий друг К. С. Льюиса и Дж. Р. Р. Толкина. Ричард вырос близ Ливерпуля, в поместье, пожалованном его предкам ещё в 1093 году.

Натаниэл Готорн, служивший американским консулом в Ливерпуле в 1850-х годах, летом навестил этот дом и впоследствии описал его в «Английских записных книжках»:

Мы долго ехали по частной дороге и наконец подъехали к дверям Полтон-холла по лужайке, затенённой деревьями и тщательно выкошенной. Часть дома насчитывает три-четыре сотни лет. Есть любопытная, старинная, величественная лестница с витыми перилами — вся в духе старого Провинс-хауса в Бостоне. Гостиная производит впечатление вполне современного, красивого покоя: великолепно расписанного, позолоченного, с обоями, белым мраморным камином и богатой мебелью — так что от неё веет новизной, а не стариной.

Когда родился Ричард, семья Грин была, по словам одного из родственников, «истинно по-английски состоятельной: большой дом и ни гроша». Шторы протёрлись, ковры вытерлись, по коридорам гулял холодный сквозняк.

Грин — бледноватый, с полноватым лицом — с детства был слеп на один глаз и носил очки с тонированными стёклами. (Один из друзей говорил, что даже во взрослом возрасте Грин напоминал «бога Пана» — с «херувимскими чертами и ртом, изогнутым в улыбке одновременно сочувственной, ироничной и как будто намекающей, что он знает ещё кое-что, о чём умалчивает».) Болезненно застенчивый, с феноменальной памятью и безупречно логическим умом, он часами бродил по огромной отцовской библиотеке, листая пыльные первые издания детских книг. К одиннадцати годам он попал под чары Шерлока Холмса.

Холмс был не первым великим литературным сыщиком — этот титул принадлежит инспектору Огюсту Дюпену из рассказов Эдгара Аллана По, — но именно герой Конан Дойля стал наиболее ярким воплощением нарождавшегося жанра, который сам По назвал «рассказами о рассуждении». Холмс — холодная вычислительная машина, человек, который, по словам одного критика, является «ищейкой, охотником, воплощением бладхаунда, пойнтера и бульдога в одном лице». Худощавый Холмс лишён жены и детей; как он сам объясняет: «Я — мозг, Ватсон. Остальное — лишь приложение». Он не утешает скорбящих клиентов духовными сентенциями. Конан Дойль почти ничего не сообщает о внутреннем мире своего персонажа: тот определяется исключительно методом. Одним словом, он — идеальный сыщик, супергерой викторианской эпохи, ворвавшийся в неё в охотничьей шапке и инвернессе.

Ричард прочёл все рассказы подряд, потом перечитал снова. Его строгий ум нашёл достойного собеседника в Холмсе и его «науке дедукции», способной извлечь ошеломительный вывод из единственной, внешне незаметной улики. «Вся жизнь — великая цепь, природа которой ясна, как только нам показывают одно её звено», — говорит Холмс в первом рассказе, «Этюде в багровых тонах», задающем нарративную формулу, которой почти все последующие истории неизменно следуют. Новый клиент является на Бейкер-стрит. Детектив ошеломляет посетителя, угадав какую-то подробность его жизни по одному лишь взгляду на его облик или одежду. (В «Тождестве» он определяет, что клиентка — близорукая машинистка, всего лишь по потёртому бархату на рукавах и следам пенсне на переносице). Когда клиент излагает необъяснимые факты дела, «игра начинается», как любит говорить Холмс. Нагромождая улики, неизменно ставящие в тупик Ватсона — более приземлённого рассказчика, — Холмс в конце концов приходит к блистательному выводу, который ему одному кажется само собой разумеющимся — «элементарным».

Следуя советам, которые Холмс часто давал Ватсону, Грин учился «видеть» то, что другие лишь «замечают». Он заучивал правила Холмса, как молитву: «Строить теорию до того, как собраны все факты, — грубейшая ошибка»; «никогда не доверяй общему впечатлению, сосредоточься на деталях»; «нет ничего обманчивее очевидного факта».

Немного не дотянув до тринадцати лет, Грин перетащил на слабо освещённый чердак Полтон-холла разношёрстный реквизит с местных барахолок. Часть чердака называлась «Комнатой мученицы» и, по преданию, была населена призраками: по словам Готорна, прежде здесь «томилась взаперти некая дама, замученная за свою веру». Тем не менее Грин устроил там странную инсталляцию. Стойка с трубками и персидская туфля, набитая табаком. Стопка неоплаченных счетов, пришпиленных к камину кинжалом. Коробочка с пилюлями и надписью «Яд»; пустые патронные гильзы и нарисованные на стенах следы от пуль («Я побоялся, что чердак не выдержит настоящих», — заметил он впоследствии). Чучело змеи. Латунный микроскоп. Приглашение на Бал газовщиков. И наконец, на двери — табличка: «Бейкер-стрит».

Опираясь на случайные детали, рассыпанные по рассказам Конан Дойля, Грин собрал точную копию квартиры Холмса и Ватсона — настолько точную, что к ней порой специально приезжали холмсовские фанатики из других городов Англии. Один местный репортёр описывал жуткое ощущение от подъёма по семнадцати ступеням — именно столько их указано в рассказах, — под звуки фонограммы с шумами викторианского Лондона: грохотом колёс по булыжнику и цоканьем лошадиных копыт. К тому времени Грин стал самым молодым членом Лондонского общества Шерлока Холмса, участники которого порой являлись в костюмах эпохи — в высоких брюках и цилиндрах.

Хотя Холмс появился в печати почти за сто лет до этого, он породил литературный культ, не имеющий аналогов среди других вымышленных персонажей. Почти с первых же публикаций читатели прикипели к нему с пылом, граничащим с «мистическим», как заметил один биограф Конан Дойля. Когда Холмс дебютировал в рождественском альманахе Beeton’s за 1887 год, он воспринимался не просто как литературный герой, но как олицетворение викторианской веры в науку. Он вошёл в общественное сознание одновременно со становлением современной полиции — в момент, когда медицина грозилась покончить с распространёнными болезнями, а индустриализация сулила обуздать стихийные силы. Он был живым доказательством того, что разум способен одолеть хаос.

Ко времени рождения Грина, однако, культ научного мышления был разрушен другими культами — нацизмом, коммунизмом, фашизмом, нередко обращавшими мощь технологий в орудие зла. Но — парадоксальным образом — чем более алогичным казался мир, тем неистовее становилось поклонение Холмсу. Этот символ нового символа веры превратился в объект ностальгии, персонажа «сказки», как выразился однажды Грин. Популярность персонажа превзошла даже ту славу, которой он пользовался при жизни Конан Дойля: рассказы были инсценированы примерно в двухстах шестидесяти фильмах, двадцати пяти телесериалах, мюзикле, балете, бурлеске и шестистах радиопостановках. Холмс вдохновил создателей журналов, магазинов сувениров, пешеходных экскурсий, почтовых марок, отелей и тематических морских круизов.

Эдгар У. Смит, бывший вице-президент General Motors и первый редактор Baker Street Journal, публикующего исследования по рассказам Конан Дойля, написал в эссе 1946 года «Что мы любим в Шерлоке Холмсе?»:

Мы видим в нём воплощение нашей жажды попирать зло и восстанавливать справедливость в мире, полном неправды. Он — Галаад и Сократ в одном лице: он приносит высокое приключение в нашу серую повседневность и хладнокровную судейскую логику в наши предвзятые умы. Он — воплощение всех наших несостоявшихся побед, смелый побег из нашего заточения.

Что делает этот литературный побег непохожим на все прочие — так это то, что столь многие воспринимают Холмса как реального человека. Т. С. Элиот однажды заметил: «Быть может, величайшая из тайн Шерлока Холмса состоит в следующем: когда мы говорим о нём, мы неизменно поддаёмся иллюзии его существования». Сам Грин писал: «Шерлок Холмс — реальный персонаж… живущий дольше отпущенного человеку срока и постоянно обновляемый».

В Лондонском обществе Шерлока Холмса Грин приобщился к «великой игре», которую шерлокианцы ведут десятилетиями. Она строилась на допущении, что подлинным автором рассказов был не Конан Дойль, а Ватсон, добросовестно описавший подвиги Холмса. Однажды на собрании элитарных «Бейкер-стритских нерегуляров» (в которые вступил и Грин) один из гостей назвал Конан Дойля создателем Холмса — и возмущённый участник воскликнул: «Холмс — живой человек! Холмс — великий человек!».

Если Грину всё же приходилось упоминать Конан Дойля, ему объяснили, что следует именовать его не иначе как «литературным агентом» Ватсона. Сложность игры состояла в том, что четыре романа и пятьдесят шесть рассказов о Холмсе, которые шерлокианцы именовали «Священными писаниями», Конан Дойль нередко сочинял наспех, и они были пронизаны противоречиями, затруднявшими представление их как документальной прозы.

Каким образом, например, в одном рассказе у Ватсона ранение от пули джезайля в Афганистане приходится на плечо, тогда как в другом он жалуется на боль в ноге? Задача игры — разрешить эти парадоксы с той же железной логикой, которой пользуется Холмс. Подобные текстологические изыскания породили целую смежную область — шерлокиану: псевдонаучные штудии, в которых поклонники пытались установить всё — от числа жён Ватсона (от одной до пяти) до того, в каком университете учился Холмс (разумеется, в Кембридже или Оксфорде). Как сам Грин однажды признал, цитируя основателя «Нерегуляров»: «Никогда ещё столь многие не писали столь многого для столь немногих».

Окончив Оксфорд в 1975 году, Грин обратился к более серьёзной учёной работе. Из всех загадок, связанных со Священными писаниями, главной, понял он, была загадка человека, давно уже оставшегося в тени собственного творения, — самого Конан Дойля. Грин взялся составить первую исчерпывающую библиографию, разыскивая всё, что вышло из-под пера Конан Дойля: памфлеты, пьесы, стихи, некрологи, песни, неопубликованные рукописи, письма в редакции. С пластиковым пакетом вместо портфеля Грин извлекал на свет документы, долго скрывавшиеся за завесой истории.

В ходе этих разысканий Грин обнаружил, что Джон Гибсон работает над схожим проектом, и они решили объединить усилия. Итоговый том, вышедший в 1983 году в издательстве Oxford University Press с предисловием Грэма Грина, насчитывает семьсот двенадцать страниц и содержит аннотации почти к каждому написанному Конан Дойлем тексту — вплоть до описания переплёта рукописи («коленкор», «светло-голубой диапер»). Когда библиография была завершена, Гибсон вернулся к своей работе государственного оценщика имущества. Грин же, получивший значительное наследство от семьи, продавшей часть поместья, использовал библиографию как трамплин для биографии Конан Дойля.

Написание биографии сродни детективному расследованию, и Грин принялся восстанавливать каждый шаг жизни Конан Дойля — как если бы это была сложная сцена преступления. В 1980-х он шёл по следам Конан Дойля начиная с самого рождения — 22 мая 1859 года, в трущобном квартале Эдинбурга. Он посетил район, где Конан Дойль рос под опекой набожной матери и мечтательного отца. (Именно отец нарисовал один из первых портретов Шерлока Холмса — набросок детектива над трупом для карманного издания «Этюда в багровых тонах».) Грин также собрал обширный документальный архив, прослеживавший интеллектуальное становление своего героя. В частности, он выяснил, что после изучения медицины в Эдинбургском университете и знакомства с рационалистическими мыслителями вроде Оливера Уэнделла Холмса — несомненно, давшего свою фамилию детективу Конан Дойля — тот отрёкся от католицизма, поклявшись: «Я никогда не приму ничего, что не может быть доказано».

В начале 1980-х Грин опубликовал первые из серии вступительных статей к изданиям Penguin Classics ранее не собранных произведений Конан Дойля — многие из которых сам же и разыскал. Эти статьи в строгом академическом духе снискали ему известность за пределами узкого мирка шерлокианцев. Одна, размером более ста страниц, представляла собой самостоятельную мини-биографию Конан Дойля; в другой Грин исследовал рассказ «Дело о человеке, которого искали», обнаруженный в сундуке более чем через десятилетие после смерти писателя и объявленный его вдовой и сыновьями последним неопубликованным рассказом о Холмсе. Некоторые эксперты подозревали в нём подделку — возможно, сфабрикованную сыновьями Конан Дойля, нуждавшимися в деньгах для поддержания своего роскошного образа жизни. Однако Грин убедительно доказал, что рассказ не принадлежал Конан Дойлю и не являлся подделкой: его написал архитектор Артур Уитакер, предложивший автору совместную работу. Коллеги-учёные называли эссе Грина «блестящими», «непревзойдёнными» и — высшая похвала — «холмсовскими».

Тем не менее Грин стремился копнуть ещё глубже — ради теперь уже нетерпеливо ожидаемой биографии. Как заметила писательница Иэйн Пирс, герой Конан Дойля действует почти так же, как фрейдистский аналитик, реконструируя скрытые нарративы клиентов, доступные лишь его взгляду. В рецензии 1987 года на автобиографию Конан Дойля «Воспоминания и приключения» (1924) Грин писал: «Кажется, Конан Дойль — чья натура была полна доброты и доверия — страшился близости. Рассказывая о своей жизни, он опускает внутреннего человека».

Чтобы обнаружить этого «внутреннего человека», Грин обратился к фактам, о которых Конан Дойль почти никогда не говорил, — прежде всего к тому, что его отец, эпилептик и неисправимый алкоголик, в конце концов оказался в психиатрической лечебнице. Однако чем настойчивее Грин пытался постичь своего героя, тем яснее понимал: в его знании о Конан Дойле зияют провалы. Он хотел не просто обрисовать его жизнь анекдотами — он хотел знать о нём всё. В черновике раннего рассказа «Хирург из Гастер-Фолла» Конан Дойль описывает сына, запершего буйного отца в клетке, — но в публикации эта сцена была вырезана. Сам ли Конан Дойль отдал отца в лечебницу? Была ли страсть Холмса к логике реакцией на подлинное безумие отца? И что имел в виду Конан Дойль, написав в своём глубоко личном стихотворении «Внутренняя комната», что «есть мысли, которые он не смеет высказать»?

Грин хотел создать безупречную биографию — такую, где каждый факт неотвратимо вытекает из предыдущего. Он хотел быть для Конан Дойля одновременно Ватсоном и Холмсом — рассказчиком и детективом. Но он помнил слова Холмса: «Данные! Данные! Данные! Нельзя делать кирпичи без глины». А единственным способом добыть нужную глину было разыскать пропавший архив.

***

— Убийство, — произнёс Оуэн Дадли Эдвардс, авторитетный исследователь Конан Дойля. — Боюсь, именно к этому выводу ведёт большинство улик.

Я позвонил ему в Шотландию после того, как Гибсон сообщил мне, что Эдвардс ведёт неформальное расследование смерти Грина. Эдвардс участвовал вместе с Грином в кампании против аукциона, который состоялся, несмотря на скандал, почти через два месяца после обнаружения тела. О своём друге он сказал: «Думаю, он слишком много знал об архиве».

Несколько дней спустя я прилетел в Эдинбург, где Эдвардс обещал поделиться своими данными. Мы договорились встретиться в отеле на краю старого города — на холме, усеянном средневековыми замками и окутанном лёгким туманом, неподалёку от места, где Конан Дойль когда-то учился медицине у доктора Джозефа Белла — одного из прототипов Шерлока Холмса. (Однажды на занятии Белл поднял стеклянный флакон: «Это, господа, сильнейший наркотик. Он крайне горек на вкус». К изумлению класса, он коснулся янтарной жидкости, поднёс палец ко рту и лизнул его. Затем объявил: «Никто из вас не развил наблюдательности… я опустил в этот ужасный раствор указательный палец, но именно средний — как видите — попал в рот»).

Эдвардс ждал меня в холле. Невысокий, грушевидной фигуры, с буйными седыми бакенбардами и ещё более буйной седой бородой. Профессор истории Эдинбургского университета, он был в мятом твидовом пиджаке поверх свитера с V-образным вырезом и с рюкзаком за плечами.

Мы сели в ресторане, и я ждал, пока он рылся в книгах в своём рюкзаке. Эдвардс, автор многочисленных книг, в том числе известной «В поисках Шерлока Холмса» — исследования ранних лет жизни Конан Дойля, — начал выкладывать на стол сборники, изданные Грином. Грин, сказал он, был «величайшим в мире знатоком Конан Дойля. Я вправе это утверждать. Ричард в конце концов стал лучшим из нас. Это твёрдое и безоговорочное мнение человека, который знает».

Он прочёл мне вслух отрывок из «Тождества» — холодным, насмешливым голосом Холмса:

Жизнь неизмеримо страннее всего, что способен придумать человеческий ум. Мы не посмели бы вообразить вещи, которые на самом деле составляют самую обыкновенную обыденность. Если бы нам дано было вылететь рука об руку из этого окна, воспарить над великим городом, тихонько снять крыши и заглянуть внутрь — в это странное кипение жизни: невероятные совпадения, планы, взаимное непонимание, удивительные цепочки событий, переходящие из поколения в поколение и приводящие к самым неожиданным результатам, — вся литература с её условностями и предсказуемыми развязками показалась бы пресной и ненужной.

Захлопнув книгу, Эдвардс рассказал мне о семейных хитросплетениях вокруг архива. По его словам, Грин настолько сблизился с леди Джин, что стал известен как сын, которого у неё никогда не было. Леди Джин не только позволила Грину взглянуть на бесценный архив — она попросила его помочь с перевозкой части бумаг в контору своего поверенного. «Ричард говорил мне, что перевозил их собственноручно, — сказал Эдвардс. — Так что его знания были поистине опасны».

Он утверждал, что Грин был «главной фигурой, стоявшей на пути» аукциона Christie’s: он видел часть бумаг и мог свидетельствовать, что леди Джин намеревалась передать их Британской библиотеке. Эдвардс добавил: «Всё, в чём мы были твёрдо уверены, — что это была афера и что кто-то присваивал то, что должно было отойти Британской библиотеке. Это не гипотеза — мы были в этом убеждены».

У Эдвардса почти не было сомнений, что его друга убили. Он обратил внимание на косвенные улики: упоминание Грином угроз, его слова об «американце», который «пытается его уничтожить». Некоторые, по его словам, предполагали, что смерть могла быть связана с аутоэротической асфиксией, однако никаких признаков сексуальной активности в момент смерти не обнаружилось. Он добавил, что гаррота — как правило, метод жестокой расправы, «которым пользуется опытный профессиональный убийца». Никаких признаков депрессии у Грина не было. Эдвардс указал, что накануне смерти Грин договорился с другом о поездке в Италию на следующей неделе. И наконец — был бы непременно оставлен предсмертный лист; невозможно представить, чтобы человек, фиксировавший буквально всё, не оставил никакой записки.

— Есть и другие вещи, — продолжал Эдвардс. — Его задушили шнурком от ботинка, хотя он всегда носил туфли без шнурков. — Он нашёл значение в деталях, которые заметил бы Холмс, — в частности, в наполовину опустошённой бутылке джина рядом с кроватью. По мнению Эдвардса, это явный признак присутствия чужого: в тот вечер за ужином Грин, ценитель вина, пил именно его, а продолжать вино джином он бы ни за что не стал.

— Тот, кто это сделал, до сих пор на свободе, — произнёс Эдвардс и положил руку мне на плечо: — Будьте осторожны. Я не хочу, чтобы вас задушили, как бедного Ричарда. — Перед прощанием он добавил ещё кое-что: он знает, кто такой этот американец.

***

Американец, попросивший не называть его имени, живёт в Вашингтоне. Разыскав его, я договорился встретиться у бара Timberlake’s в районе Дюпон-серкл. Я нашёл его сидящим у стойки с бокалом красного вина. Несмотря на сутулость, он казался очень высоким — с хищным носом и редким кольцом седых волос. На вид — лет пятидесяти с небольшим; джинсы, белая рубашка с расстёгнутым воротником, из нагрудного кармана торчит авторучка — этакий профессор.

Выдержав паузу, словно вычисляя, кто я такой, он встал и провёл меня к столику в дальнем конце полутёмного зала с джукбоксом. Мы заказали ужин, и он рассказал то, о чём Эдвардс говорил лишь пунктиром: он давний член «Бейкер-стритских нерегуляров» и долгие годы представлял в Америке литературное наследие Конан Дойля. Но именно его основная должность придаёт ему — по меньшей мере в глазах друзей Грина — некую зловещую ауру: он занимает высокий пост в Пентагоне, связанный с тайными операциями. («Один из приятелей Дональда Рамсфелда», — охарактеризовал его Эдвардс.)

Американец рассказал, что после получения докторской степени по международным отношениям в 1970 году и становления экспертом по холодной войне и ядерной доктрине он был втянут в шерлокианские игры и их культ безупречной логики. «Я всегда держал эти два мира раздельно, — сказал он. — Думаю, в Пентагоне немногие поняли бы моё увлечение литературным персонажем». С Грином он познакомился через шерлокианское сообщество. Оба были «Бейкер-стритскими нерегулярами» и носили официальные титулы из рассказов о Холмсе. Американец именовался «Роджером Прескоттом зловещей памяти» — в честь американского фальшивомонетчика из «Трёх Гарридебов». Грин был известен как «Три фронтона» — по вилле из одноимённого рассказа, которую грабят в поисках скандального биографического манускрипта.

В середине 1980-х они сотрудничали в нескольких проектах. Составляя сборник эссе о Конан Дойле, американец попросил Грина, которого считал тогда «единственным наиболее осведомлённым живым знатоком Конан Дойля», написать ключевую главу о мемуарах автора 1924 года. «Наши отношения всегда были плодотворными», — вспоминал он. Затем, в начале 1990-х, они поссорились — из-за, по словам американца, неожиданного разрыва отношений Грина с леди Джин.

— Ричард очень сблизился с леди Джин, получил доступ к семейным фотографиям, представив себя горячим поклонником Конан Дойля. Потом она прочитала что-то написанное им и вдруг поняла, что он представлял свои взгляды совсем иначе. Это стало концом.

Американец настаивал, что не помнит, что именно написал Грин и что так задело леди Джин. Однако Эдвардс и другие в холмсовских кругах говорили, что никто не мог вспомнить конкретного проступка именно потому, что эссе Грина никогда не были особенно резкими. По словам Р. Диксона Смита, друга Грина и многолетнего книготорговца, занимавшегося изданиями Конан Дойля, американец умело играл на чувствительности леди Джин к репутации отца, превратив вполне невинные слова Грина — прежде её никогда не задевавшие — в «орудие пытки, закрученное как отвёртка». Эдвардс о нём: «Думаю, он делал всё возможное, чтобы навредить Ричарду. Он вбил клин между Ричардом и леди Джин Конан Дойль». После того как леди Джин отвергла Грина, американец сблизился с ней. «Он смотрел на меня с разбитым сердцем», — говорил Эдвардс о Грине.

Когда я продолжал давить на американца, он сказал лишь: «Поскольку я был представителем Джин, я оказался втянут помимо воли». Вскоре после этого, добавил он, «доброжелательное сотрудничество со стороны Грина в мой адрес прекратилось». На шерлокианских собраниях они продолжали встречаться, но Грин, всегда замкнутый, нередко его сторонился.

Диксон Смит говорил мне, что в последние месяцы жизни Грин всё больше казался «поглощённым» мыслями об американце. «Он всё гадал: что тот предпримет следующим ходом?» На последней неделе своей жизни Грин рассказывал нескольким друзьям, что американец работает против его кампании по остановке аукциона, и выражал опасение, что тот может попытаться подорвать его учёную репутацию. 24 марта, за два дня до смерти, Грин узнал, что американец находится в Лондоне и намерен посетить вечернее заседание Общества Шерлока Холмса. По словам друга, Грин позвонил ему и воскликнул: «Не хочу его видеть! Не пойду!» В последний момент он отказался от заседания. «Думаю, американец пугал Ричарда», — сказал этот человек.

Выслушав некоторые обвинения со стороны друзей Грина, американец расправил салфетку и промокнул уголки рта. Он пояснил, что во время своего визита в Лондон давал советы Чарльзу Фоли — которому теперь служил литературным представителем, как прежде служил леди Джин, — и обсуждал продажу архива на Christie’s. Но подчеркнул, что уже более года не виделся и не разговаривал с Грином. В ночь смерти Грина, признался он с некоторым смущением, он гулял по Лондону с женой в составе групповой экскурсии по местам преступлений Джека Потрошителя. Он сказал, что лишь недавно узнал, как Грин был одержим им перед гибелью, и заметил, что некоторые шерлокианцы смешивают фанатизм с помешательством. «Всё дело в том, как люди относились к этому персонажу», — сказал он. Холмс — что-то вроде «существа-вампира»: он поглощает некоторых людей целиком.

Официант принёс заказанное, и американец сделал паузу, откусывая стейк с луком. Затем рассказал, как Конан Дойль чувствовал себя угнетённым собственным созданием. Хотя рассказы сделали его самым высокооплачиваемым писателем своего времени, Конан Дойль устал «изобретать задачи и выстраивать цепочки умозаключений», как он сам горько признавался. В рассказах и сам Холмс, кажется, подавлен этим занятием: он не спит по нескольку дней, а после раскрытия очередного дела вкалывает себе кокаин («семипроцентный раствор»), чтобы скрасить последующую опустошённость и скуку. Но Конан Дойлю, видимо, не было доступно никакого подобного избавления, и он признавался одному другу, что «Холмс становится для меня таким бременем, что делает жизнь невыносимой».

Именно те качества, что сделали Холмса непобедимым — «его характер не допускает светотени», как выразился Конан Дойль, — в конце концов сделали его невыносимым. К тому же Конан Дойль опасался, что детективные истории затмят то, что он называл своей «более серьёзной литературной работой». Годами он трудился над несколькими историческими романами, убеждённый, что именно они введут его в пантеон великих писателей. Закончив в 1891 году «Белый отряд» — роман о Средних веках, полный «отважных, благочестивых рыцарей», — он провозгласил: «Ну, этого мне не превзойти!» Книга имела успех в своё время, но вскоре растворилась в тени Холмса — как и другие его романы со сравнительно натянутой, безжизненной прозой. После «Дуэта» (1899) Эндрю Лэнг, известный редактор, помогавший публиковать одну из его прежних книг, выразил общее читательское мнение: «Это, возможно, вульгарный вкус, но нам решительно больше нравятся приключения доктора Ватсона с Шерлоком Холмсом».

Конан Дойля всё сильнее угнетал главный парадокс его успеха: чем реальнее Холмс становился в сознании читателей, тем меньше существовал сам автор. В конце концов у него не осталось выбора. По словам американца: «Он должен был убить Шерлока Холмса». Конан Дойль понимал, что смерть должна быть грандиозной. «Такой человек не должен умирать от укола булавкой или от гриппа, — говорил он близкому другу. — Его конец должен быть насильственным и предельно драматичным». Несколько месяцев он пытался придумать идеальное убийство. И в декабре 1893 года — спустя шесть лет после того, как он дал Холмсу жизнь, — был опубликован «Последний бой». Рассказ нарушает устоявшуюся формулу: нет загадки, нет блистательной дедукции. На этот раз преследуют самого Холмса — профессор Мориарти, «Наполеон преступного мира», «организатор половины всего злодейского и почти всего нераскрытого в Лондоне», гонится за ним. Мориарти — первый настоящий двойник Холмса, математик, который, по словам Холмса, является «гением, философом, абстрактным мыслителем». Высокий и аскетичный — он даже внешне напоминает Холмса.

Самое поразительное в этом рассказе, однако, то, что оба великих логика погружаются в нелогику — они охвачены паранойей и поглощены друг другом. В какой-то момент Мориарти говорит Холмсу: «Это не опасность… Это неизбежная гибель». И наконец они сходятся на скалистом уступе над Рейхенбахским водопадом в Швейцарии. Как Ватсон заключил по следам на месте, Холмс и Мориарти схватились у края пропасти и рухнули в бездну. Дописав рассказ, Конан Дойль записал в дневнике с нескрываемым торжеством: «Убил Холмса».

Рассказывая об этом, американец, казалось, не мог смириться с тем, что Конан Дойль пошёл на такой экстраординарный шаг. Тем не менее, указал он, Конан Дойль так и не смог вырваться из плена своего творения. В Англии мужчины, по слухам, носили чёрные повязки в знак траура. В Америке возникали общества «Сохраним Холмса живым». Хотя Конан Дойль настаивал, что убийство было «оправданным», читатели называли его извергом и требовали воскресить любимого героя: ведь никто не видел, как тот полетел со скалы. Как писал Грин в эссе 1983 года, «если кому и было суждено быть преследуемым тем, кого он убил, и быть вынужденным искупить этот грех, то именно создателю, обратившемуся в разрушителя Шерлока Холмса». В 1901 году под нараставшим давлением Конан Дойль выпустил «Собаку Баскервилей» — историю о старинном родовом проклятии, — но действие романа относилось ко времени, предшествовавшему гибели Холмса. Ещё через два года Конан Дойль окончательно сдался и начал писать новые рассказы, объяснив в «Пустом доме» — весьма неубедительно, — что Холмс вовсе не упал в пропасть, а лишь инсценировал своё падение, чтобы уйти от банды Мориарти.

Американец рассказал, что и после смерти Конан Дойля Холмс не давал покоя его потомкам. «Леди Джин считала Шерлока Холмса семейным проклятием», — сказал он. Как и отец, она пыталась привлечь внимание к его другим произведениям, но неизменно была вынуждена возвращаться к тысячам поклонников детектива, многие из которых присылали письма на имя Холмса с просьбой помочь в раскрытии реальных преступлений. В эссе 1935 года «Шерлок Холмс — бог» Г. К. Честертон писал о шерлокианцах: «Это начинает выходить за всякие рамки. Увлечение превращается в манию».

Несколько актёров, игравших Холмса, также оказались в его власти, добавил американец. В автобиографии 1956 года Бэзил Рэтбоун, сыгравший детектива более чем в дюжине фильмов, жаловался, что слава его в других ролях — в том числе в отмеченных номинациями на «Оскар» — «погружается в забвение». Зрители сливали его с самым знаменитым персонажем, который студия и публика требовали играть снова и снова, пока и он в итоге не возопил, что «не может убить мистера Холмса». Другой актёр, Джереми Бретт, пережил нервный срыв, играя детектива, и в конце концов оказался в психиатрической клинике — где, по слухам, кричал: «Будь ты проклят, Холмс!»

В какой-то момент американец извлёк из сумки толстый том. Это был один из выпусков многотомной истории, которую он писал о «Бейкер-стритских нерегулярах» и шерлокианской учёности. Проект он начал в 1988 году. «Я думал, что при должном усердии наберу материала на сто пятьдесят страниц, — сказал он. — Теперь у меня пять томов более чем на полторы тысячи страниц, а я добрался только до 1950 года». И добавил: «Это скользкий путь в безумие и одержимость».

Говоря о своём увлечении Холмсом, он вспомнил одну из последних встреч с Грином — три года назад на симпозиуме в Миннесотском университете. Грин выступил с докладом о «Собаке Баскервилей». «Это была мультимедийная презентация об истоках романа — просто блестящая», — сказал американец. Он несколько раз повторил слово «блестящая» («другого слова нет»), и когда он подался вперёд и глаза его оживились, я понял, что передо мной не Мориарти Грина, а его родственная душа. Потом, опомнившись, он напомнил мне, что у него есть постоянная работа и семья. «Опасность наступает, когда кроме Шерлока Холмса в жизни ничего нет», — сказал он.

***

В 1988 году Ричард Грин совершил паломничество к Рейхенбахскому водопаду — туда, где его любимый герой едва не встретил свой конец. Сам Конан Дойль побывал здесь в 1893-м, и Грин хотел повторить этот путь. Стоя на краю, он смотрел в пропасть, где, как записал Ватсон, позвав Холмса, «единственным ответом мне был мой же голос, отдававшийся раскатистым эхом от окружавших меня скал».

К середине 1990-х Грин понимал, что доступа к архиву Конан Дойля ему не видать до смерти леди Джин — при условии, что она завещает бумаги Британской библиотеке. Тем временем он продолжал работу над биографией, которая, по его убеждению, должна была занять не менее трёх томов: первый — о детстве Конан Дойля, второй — о взлёте и закате его литературной карьеры, третий — о нисхождении в своего рода безумие.

Опираясь на публичные документы, Грин описывал этот последний период — начавшийся после того, как Конан Дойль обратил свои наблюдательные способности на реальные загадки. В 1906 году он взялся за дело Джорджа Эдалджи — полупарса, жившего под Бирмингемом и приговорённого к семи годам каторги за якобы ночные нападения на скот соседей. Конан Дойль подозревал, что Эдалджи был заклеймён как преступник из-за своей национальности, и взял на себя роль детектива. При встрече он заметил, что молодой человек держит газету в нескольких сантиметрах от лица.

— У вас астигматизм? — спросил Конан Дойль.

— Да, — признался Эдалджи.

Конан Дойль вызвал окулиста, который подтвердил: нарушение зрения настолько серьёзно, что пациент не способен нормально видеть даже в очках. Затем Конан Дойль отправился на место преступления — через лабиринт железнодорожных путей и живых изгородей. «Я, крепкий и подвижный мужчина, среди бела дня с трудом преодолел этот путь», — написал он впоследствии. Человеку, почти лишённому зрения, в кромешной ночной темноте это было бы и вовсе невозможно. Трибунал согласился с его доводами, и New York Times вышла с заголовком: «КОНАН ДОЙЛЬ РАСКРЫЛ НОВОЕ ДЕЛО ДРЕЙФУСА».

Конан Дойль помог также вычислить серийного убийцу — после того как заметил в газетах сообщения о двух женщинах, погибших при одинаково странных обстоятельствах: обе были недавними новобрачными и «случайно» утонули в ваннах. Сообщив свою версию в Скотленд-Ярд со словами, прямо как у Холмса, «нельзя терять ни минуты», он помог арестовать убийцу — «Синюю Бороду с ванной», — осуждённого в сенсационном процессе.

Около 1914 года Конан Дойль попытался приложить свой рационализм к важнейшему вопросу эпохи — логике вступления в Первую мировую войну. Он был убеждён, что война — не просто следствие запутанных союзов и убитого эрцгерцога, а разумный способ восстановить кодексы чести и нравственную цель, которые он прославлял в исторических романах. В том же году он обрушил на читателей поток пропаганды: «Не бойтесь, ибо наш меч не сломится и не выпадет из наших рук». В рассказе о Холмсе «Его последний поклон», действие которого происходит в 1914 году, детектив говорит Ватсону, что после «окончания бури» земля станет «чище, лучше и крепче».

Конан Дойль был слишком стар, чтобы воевать, но многие его близкие откликнулись на его призыв — в том числе сын Кингсли. Однако грандиозная битва, которую он себе представлял, обернулась катастрофой. Достижения науки — машины, инженерия, электроника — превратились в орудия уничтожения. Конан Дойль побывал на Сомме, где погибли десятки тысяч британских солдат, и впоследствии описывал, как видел солдата, «залитого с головы до ног багровой кровью, с двумя остекленевшими глазами, смотрящими вверх сквозь маску из крови». В 1918 году потрясённый Конан Дойль признал, что конфликт был «очевидно предотвратим». К тому времени погибло десять миллионов человек — в том числе Кингсли, умерший от ранений и испанки.

После войны Конан Дойль написал ещё несколько рассказов о Холмсе, однако детективная литература менялась. Всезнающий сыщик постепенно уступал место «крутому» следователю, действовавшему скорее на инстинктах и виски, чем на разуме. В «Простом искусстве убийства» Рэймонд Чандлер, при всём уважении к Конан Дойлю, отверг традицию «мрачного логика» с его «утомительным нанизыванием ничтожных улик» — что теперь выглядело абсурдом.

В личной же жизни Конан Дойль, казалось, и вовсе распрощался с разумом. Как рассказывает Дэниел Сташауэр в книге 1999 года «Сказитель: жизнь Артура Конан Дойля», создатель Холмса уверовал в духов. Он посещал спиритические сеансы и получал послания от мёртвых «с помощью автоматического письма» — метода, схожего с доской Уиджа. На одном сеансе Конан Дойль, некогда считавший веру в загробную жизнь «заблуждением», заявил, что его покойный младший брат сказал ему: «Как хорошо снова быть с тобой».

На другом сеансе — на этот раз, судя по всему, он искал связи с погибшим сыном Кингсли — Конан Дойль услышал голос и впоследствии описал это в письме другу:

Я сказал: «Это ты, мой мальчик?» Он произнёс совсем тихо, но интонацией, которую я ни с чем не спутаю: «Отец!» — и после паузы — «Прости меня!» Я сказал: «Прощать нечего. Ты был лучшим сыном, о каком только можно мечтать». Сильная рука опустилась мне на голову и медленно наклонила её, и я почувствовал поцелуй чуть выше лба. «Ты счастлив?» — воскликнул я. Пауза, затем очень тихо: «Я так счастлив».

Создатель Шерлока Холмса стал Святым Павлом спиритизма. Конан Дойль утверждал, что видит не только умерших родственников, но и фей. Он горячо отстаивал подлинность фотографий 1917 года, на которых две девочки якобы сняли этих существ, — хотя одна из девочек впоследствии призналась: «Я всегда могла разглядеть шляпные булавки, державшие фигурки. Меня всегда поражало, что кто-то вообще воспринимал это всерьёз». Конан Дойль, однако, был убеждён в их подлинности и даже издал книгу «Пришествие фей». Он открыл в Лондоне «Психический книжный магазин» и сообщал друзьям о полученных откровениях: миру приходит конец. «Я, наверное, и есть Шерлок Холмс, если кто и есть, — заявлял он. — И я говорю: дело спиритизма доказано абсолютно». В 1918 году Sunday Express спрашивала в заголовке: «КОНАН ДОЙЛЬ — СУМАСШЕДШИЙ?».

Впервые Грин с трудом мог найти оправдания своему герою. В одном эссе он написал: «Трудно понять, как человек, олицетворявший здравый смысл и трезвость ума, мог сидеть в тёмных комнатах в ожидании эктоплазмы». Временами он реагировал так, словно его кумир предал его. В одном пассаже Грин раздражённо написал: «Конан Дойль обманывал самого себя».

— Ричард терпеть не мог, что Конан Дойль занимался спиритизмом, — говорил Эдвардс. — Он считал это безумием. — Его друг Диксон Смит сказал мне: — Это был весь Конан Дойль. Он преследовал его умом и телом. — Дом Грина всё больше заполнялся предметами из жизни Конан Дойля: давно забытые листовки и речи о спиритизме, малоизвестное исследование Бурской войны, прежде неизвестные эссе о фотографии. Однажды я откопал экземпляр «Дуэта» с великолепной красной обложкой, вспоминал Гибсон. Показал Ричарду, он страшно оживился: «Боже, это, должно быть, был образец для продавцов». Когда Грин нашёл один из немногих сохранившихся экземпляров рождественского альманаха Beeton’s 1887 года с «Этюдом в багровых тонах» — стоимостью до ста тридцати тысяч долларов, — он послал другу открытку с двумя словами: «Наконец-то!».

Грин хотел держать в руках то, что держал сам Конан Дойль: нож для бумаг, перья, очки. «Он собирал днём и ночью — и я имею в виду именно ночью», — рассказывал его брат Скирард. Стены Грина были увешаны семейными фотографиями Конан Дойля; у него даже хранился клочок обоев из одного из домов писателя. «Одержимость» — отнюдь не слишком сильное слово для того, что было у Ричарда», — говорил его друг Николас Ютекин, редактор Sherlock Holmes Journal.

«Это само себя питает, и я не знаю, как остановиться», — признавался Грин в антикварном журнале в 1999 году.

К 2000 году его дом напоминал чердак Полтон-холла, только теперь он словно жил в музее Конан Дойля. «У меня около сорока тысяч книг, — говорил Грин. — Плюс фотографии, картины, бумаги и прочие раритеты. Знаю, звучит как много — но понимаете, чем больше у тебя есть, тем больше чувствуешь, что нужно ещё».

А самое желанное по-прежнему оставалось недосягаемым — архив. После смерти леди Джин в 1997 году, когда никакие бумаги в Британской библиотеке не появились, Грин становился всё более раздражённым. Там, где прежде он осторожно выстраивал свои суждения, теперь бывал безрассуден. В 2002 году он поверг дойлианцев всего мира в шок, написав статью с «доказательствами» того, что Конан Дойль вступил в связь с Джин Леки — своей второй женой, изящной красавицей, — ещё при жизни первой жены Луизы, умершей от туберкулёза в 1906 году. Хотя о сближении Конан Дойля с Леки в период долгой болезни Луизы было хорошо известно, сам он всегда настаивал: «Я борюсь с дьяволом и побеждаю». Для соблюдения викторианских приличий он нередко брал с собой сопровождающих, когда встречался с ней. Грин основывался на переписи 1901 года, зафиксировавшей, что в день её проведения Конан Дойль останавливался в отеле Ashdown Forest в Восточном Сассексе — и Леки тоже. «Конан Дойль не мог выбрать более неудачных выходных для тайного свидания», — писал Грин. Однако он упустил один существенный факт из той же переписи: в отеле с Конан Дойлем находилась его мать — явно в роли компаньонки. Впоследствии Грину пришлось публично признать ошибку в письме в Sherlock Holmes Journal: «Я был виновен в роковой ошибке — строил теорию без данных».

И всё же он продолжал нападать на Конан Дойля — подобно тому как Конан Дойль некогда нападал на Шерлока Холмса. Эдвардс вспоминал, как в одном разговоре Грин называл Конан Дойля «неоригинальным» и «плагиатором». Другому другу он признался: «Я потратил всю жизнь на писателя второго сорта».

— Думаю, его выводило из себя то, что наследники никак не могли договориться, — говорил Смит. — Архив не давали смотреть, и он злился — уже не на наследников, а на Конан Дойля.

В марте прошлого года, бросившись в Christie’s сразу после объявления об аукционе, Грин убедился: архив столь же богат и обширен, как он себе представлял. Среди тысяч предметов — фрагменты первого рассказа, написанного Конан Дойлем в возрасте шести лет; иллюстрированные журналы с шотландского китобойного судна, на котором он служил судовым врачом в 1880-х; письма отца Конан Дойля (рисунки которого, сделанные в лечебнице, напоминали фей, впоследствии принятых сыном за настоящих); коричневый конверт с крестом и именем умершего сына; рукопись первого, так и не опубликованного романа; письмо Конан Дойля брату, как будто подтверждающее правоту Грина: да, роман с Леки всё же был. Джейн Флауэр, помогавшая готовить бумаги для Christie’s, сообщила журналистам: «Местонахождение этих материалов прежде было неизвестно, и именно поэтому до сих пор не существует современной биографии автора».

Тем временем дома Грин пытался понять, почему архив вот-вот снова уйдёт в частные руки. По словам его семьи, он делал заметки на компьютере, заново перебирая улики, которые, по его убеждению, доказывали право Британской библиотеки на бумаги. Он работал глубоко за полночь, почти не спал. Ничего не сходилось. В какой-то момент он написал жирным шрифтом: «ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ФАКТОВ». После очередной бессонной ночи он сказал сестре, что мир кажется ему «кафкианским».

За несколько часов до смерти Грин позвонил другу Ютекину домой. Он просил найти запись старой передачи BBC — там, как помнил Грин, один из наследников Конан Дойля говорил, что архив должен перейти в Британскую библиотеку. Ютекин сказал, что нашёл запись, но никаких таких слов на ней нет. Грин взорвался и обвинил друга в сговоре против него — как будто тот был очередным Мориарти. Наконец Ютекин не выдержал: «Ричард, ты с ума сошёл!»

***

Однажды днём в лондонском отеле у меня зазвонил телефон. «Мне нужно вас видеть, — сказал Джон Гибсон. — Я сяду на ближайший поезд». И прежде чем повесить трубку: «У меня есть версия».

Я встретил его в своём номере. Он пришёл с несколькими клочками бумаги, на которых делал заметки. Сел у окна; его тонкий силуэт вырисовывался на фоне меркнущего света. И объявил: «Думаю, это самоубийство».

Он просеял все данные, в том числе подробности, которые я сам с ним делился. Накапливались свидетельства того, что его рациональный друг на последней неделе жизни демонстрировал признаки иррациональности. Никаких следов взлома. И главное — деревянная ложка рядом с рукой.

— Он должен был использовать её, чтобы стянуть шнурок, — сказал Гибсон, — как жгут. Если бы его задушил кто-то другой, зачем нужна ложка? Убийца мог просто воспользоваться руками. — Он помолчал. — Думаю, жизнь сложилась не так, как он хотел. А эта продажа Christie’s просто стала последней каплей.

Он нервно покосился на заметки, которые без лупы с трудом мог разобрать. «Это ещё не всё», — сказал он. — Думаю, он хотел, чтобы это выглядело как убийство.

Он выждал, оценивая мою реакцию, и продолжил: «Вот почему он не оставил записки. Вот почему убрал свой голос с автоответчика. Вот почему отправил сестре записку с тремя телефонными номерами. Вот почему говорил об американце, который за ним охотится. Он, должно быть, готовился к этому несколько дней, закладывая фундамент, подбрасывая нам ложные улики».

Я знал, что в детективной литературе обратная ситуация — когда самоубийство оказывается убийством — как правило, оказывается истиной. «Это не самоубийство… Это хорошо спланированное и хладнокровное убийство», — говорит Холмс в «Постоянном пациенте». Однако есть одно примечательное исключение — жутковатым образом в одном из последних рассказов о Холмсе, «Задаче Тора Бриджа», который сам Грин однажды процитировал в эссе. Жена найдена мёртвой на мосту, застреленной в упор. Все улики указывают на подозреваемую — гувернантку, которой увлёкся муж. Однако Холмс доказывает: никто её не убивал; обезумев от ревности к сопернице, жена покончила с собой и подставила женщину, которую винила в своём несчастье. Из всех рассказов Конан Дойля этот глубже всего проникает в человеческую психологию и её преступные мотивы. Как объясняет гувернантка Холмсу: «Когда я подошла к мосту, она уже ждала меня. Никогда прежде я не понимала, как эта бедная женщина меня ненавидит. Она была словно безумная — и впрямь, думаю, она была безумна, тонко безумна, с той глубокой способностью к обману, которая свойственна душевнобольным».

Я задался вопросом: мог ли Грин, обезумев от потери архива, совершить нечто подобное? И попытаться подставить американца, которого винил в разрыве с леди Джин и в продаже архива? Мог ли он в последней отчаянной попытке навести порядок в окружавшем его хаосе создать такую конструкцию? Был ли этот сценарий, сколь бы невероятным он ни казался, всё же наименее «невозможным»?

Я поделился с Гибсоном другими уликами: звонком, который Грин сделал репортёру за несколько дней до смерти, предупредив, что с ним может «кое-что случиться»; упоминанием в одном из рассказов о Холмсе, где главный приспешник Мориарти назван «профессиональным гарротировщиком»; показаниями сестры Грина коронеру — та сказала, что записка с тремя телефонными номерами напомнила ей «начало какого-то триллера».

Немного погодя Гибсон поднял на меня глаза — лицо было мертвенно-бледным. «Разве вы не видите? — воскликнул он. — Он разыграл всё это. Он создал идеальную загадку».

***

Перед отъездом в Америку я поехал навестить сестру Грина, Присциллу Уэст. Она живёт под Оксфордом в трёхэтажном кирпичном доме восемнадцатого века с садом, огороженным кирпичной стеной. Длинные волнистые каштановые волосы, привлекательное круглое лицо, небольшие овальные очки. Она пригласила меня войти тихим голосом: «Вы человек гостиной или кухни?»

Я неуверенно пожал плечами, и она провела меня в гостиную с антикварной мебелью и книгами отца на полках. Когда мы сели, я объяснил, что с трудом даётся мне рассказ о её брате. Американец говорил мне: «Не бывает окончательных биографий», — и Грин и впрямь с трудом поддавался осмыслению.

— Ричард раздроблял свою жизнь на отсеки, — сказала сестра. — Многое мы узнали о нём лишь после смерти. — На дознании семью и большинство друзей потрясло заявление Лоренса Кина — почти вдвое моложе Грина, — что они с Ричардом были любовниками. — Никто в семье не знал, что Ричард гей, — объяснила она. — Это было то, о чём он никогда не говорил.

Пока Уэст вспоминала другие неожиданные фрагменты биографии брата — путешествия в Тибет, кратная попытка написать роман, — я пытался представить его себе как можно отчётливее: очки, пластиковый пакет в руке, насмешливая улыбка. Уэст видела тело брата на кровати, и несколько раз начинала фразу: «Я только хотела бы…» — и умолкала. Она дала мне копии надгробных речей, произнесённых на поминальной службе 22 мая — в день рождения Конан Дойля. На обороте программы были напечатаны несколько цитат из рассказов о Шерлоке Холмсе:

Я успел разглядеть за всем этим и великое сердце, и великий ум.

Он, по-видимому, питает страсть к определённому и точному знанию.

Его карьера была поразительной.

Через некоторое время она встала налить себе чаю. Вернувшись, сказала, что брат завещал свою коллекцию библиотеке в Портсмуте — близ тех мест, где Конан Дойль написал первые два рассказа о Холмсе, — чтобы другие исследователи могли ею пользоваться. Собрание было настолько огромным, что вывоз его занял две недели и потребовал двенадцати грузовиков. По оценкам, оно стоило несколько миллионов фунтов — намного больше, чем заветный архив. «Он по-настоящему не хотел, чтобы наука оказывалась в заложниках у алчности, — сказала Уэст. — Он жил и умер, следуя этому».

Затем она сообщила мне кое-что об архиве, ставшее известным лишь недавно и чего её брат так и не узнал: леди Джин Конан Дойль, умирая от рака, в последний момент составила документ о разделе имущества, разделив архив между собой и тремя наследниками бывшей невестки, Анны Конан Дойль. Тот архив, что уходил с молотка, принадлежал этим троим наследникам, а не леди Джин, и хотя нравственность сделки у некоторых вызывала сомнения, Британская библиотека пришла к выводу о её законности.

Грин также не мог знать, что после аукциона 19 мая самые важные бумаги всё равно оказались в Британской библиотеке. Леди Джин не передала их другим наследникам и завещала многие из них библиотеке; одновременно библиотека приобрела значительную часть остального на аукционе. Как впоследствии сказал мне Гибсон: «Трагедия в том, что Ричард всё равно смог бы написать свою биографию. У него было бы всё необходимое».

Однако два вопроса так и оставались без ответа. Как, спросил я Уэст, американский голос оказался на автоответчике её брата?

— Боюсь, всё не так сложно, — ответила она. Автоответчик был американского производства и имел встроенное стандартное сообщение; когда брат убрал своё личное приветствие, включился записанный американский голос.

Затем я спросил о телефонных номерах в записке. Она покачала головой. Ничего особенного — просто номера двух журналистов, с которыми он разговаривал, и номер кого-то из Christie’s.

Наконец я спросил, что, по её мнению, произошло с братом. Брат Скирард незадолго до этого говорил Observer, что убийство «вполне возможно»; и при всех попытках выстроить неопровержимую версию вопросы оставались. Разве не сообщила полиция коронеру, что преступник мог запереть квартиру Грина снаружи, создав видимость, будто тот умер в одиночестве? Разве нельзя было допустить, что Грин знал убийцу и сам впустил его? И как человек — пусть даже в помрачении рассудка — мог задушить себя гарротой из одного лишь шнурка с помощью ложки?

Сестра отвела взгляд — словно делая последнюю попытку сложить все фрагменты воедино. Потом сказала: «Думаю, мы никогда не узнаем наверняка, что произошло. В отличие от детективных историй, нам приходится жить без ответов».