Джо Брайан провёл последние три десятилетия в тюрьме за убийство жены — преступление, которое, по его словам, он не совершал.

Его осуждение держалось в основном на «анализе картины следов крови» — методе, до сих пор применяемом в судебной системе, несмотря на сомнения в его надёжности.

Заслуживает ли этот вид криминалистики места в зале суда?

---

История: Памела Коллофф / Оригинал статьи: ProPublica / Дата публикации: 23 мая 2018

---

I.

Приближаясь к восточнотехасскому городу Хантсвилл, У. Леон Смит не знал, чего ожидать. Стоял тёплый сентябрьский день 1991 года. Смит — мягкий, неспешный 38-летний газетчик, которому круглые очки в проволочной оправе придавали слегка совиный вид — приехал на интервью с заключённым по имени Джо Брайан. Бывший директор средней школы, некогда любимый человек в центральнотехасском Клифтоне, отбывал 99-летний срок за убийство жены Микки — учительницы начальных классов, застреленной в их доме шесть лет назад. Джо неизменно настаивал на своей невиновности, а доказательства, которые представили прокуроры, были сугубо косвенными: в момент убийства он находился на конференции в Остине, в ста двадцати километрах от дома. Тем не менее его осудили и отправили в Уолс-Юнит в Хантсвилле.

Смит, главный редактор «Клифтон Рекорд», освещал оба процесса по делу Джо, однако ни разу в жизни не переступал порог тюрьмы, и когда Уолс-Юнит показался впереди, им овладели одновременно возбуждение и тревога. Тюрьма строгого режима, получившая название в честь высоченных стен, образующих её периметр, вмещала тогда — и вмещает по сей день — самую загруженную камеру смертников в стране. Двумя днями после визита Смита там должна была состояться казнь через смертельную инъекцию. Окружённый сторожевыми башнями и увенчанный колючей проволокой, тюрьма Уолс производила мрачное впечатление, и, глядя на этот красно-кирпичный монолит, Смит был подавлен его масштабом. Он невольно задавался вопросом, как Джо — человек без судимостей, до своего ареста — держится здесь.

Смит был плодовитым летописцем провинциальной жизни, порой в одиночку писавшим едва ли не весь материал первой полосы еженедельника. В редакции «Рекорда» он начал работать ещё в седьмом классе, в 1965 году, когда отец купил эту газету. После уроков и в выходные он делал всё — от обслуживания печатного пресса до уборки полов. Поступил в колледж, но бросил, чтобы вернуться в журналистику, и значительную часть семидесятых проработал в небольших газетах Северного и Центрального Техаса, а потом и возглавил одну из них. К тому времени отец продал «Рекорд». Смит немного пожил с идеей стать юристом, потом год писал роман о чернокожем газетчике в вымышленном техасском городе Эмпория. В 1979-м они с отцом выкупили «Рекорд» обратно, и Смит стал редактором. Его добродушная, неторопливая манера и упорная репортёрская работа быстро завоевали ему доверие многих клифтонцев. Он был фанатично работоспособен — регулярно работал по ночам, — и если в редкую минуту, не успевая к дедлайну, всё же делал перерыв, то, как правило, не дальше соседнего кинотеатра «Клифтэкс», откуда возвращался с пакетом попкорна.

Поводом для поездки в Хантсвилл стал недавний визит в редакцию «Рекорда» клифтонца Дона Уитли. Шесть лет назад семью Уитли настигла трагедия: его семнадцатилетнюю дочь Джуди убили, обнажённое тело нашли в зарослях кедра на западной окраине города. Никто так и не был задержан, и очередная годовщина гибели Джуди только что миновала. Уитли мало верил в то, что местные правоохранители ещё занимаются поиском убийцы его дочери. Он рассказал Смиту, что полиция Клифтона бросила его семью — «просто ушли», — и попросил написать на телевидение, на хит-шоу «Нераскрытые тайны», в надежде, что программа возьмётся за это дело. Стоит рассмотреть оба убийства 1985 года, сказал Уитли: дочь убили всего за четыре месяца до Микки Брайан, и он задавался вопросом, не связаны ли эти преступления — точно он не знал как, но чувствовал, что надо расследовать их вместе. До этих убийств никто в Клифтоне не мог с ходу вспомнить последнего подобного случая.

Тронутый обращением Уитли и заинтригованный идеей вернуться к двум давним делам, Смит согласился помочь. Хотя поначалу он сам сомневался в доводах обвинения против Джо, два обвинительных вердикта не давали ему покоя. Его жена Кэрол, знавшая Джо лично, никогда не верила в его способность причинить вред Микки. Смит связался с «Нераскрытыми тайнами», и когда один из продюсеров выразил интерес, Смит составил амбициозный план: заново изучить улики по делам Брайан и Уитли, выяснить, захочет ли Джо говорить, а потом опубликовать статью, которая привлечёт внимание шоу и даст толчок расследованию дела Уитли. Он написал Джо, с которым был шапочно знаком по репортажам о школьном округе. «Мне никогда нечего было скрывать, и сейчас тоже», — ответил Джо, готовый говорить, хотя апелляция на второй приговор ещё рассматривалась. — «Если это поможет семье Уитли и мне, значит, Бог ответил на некоторые молитвы». И добавил: «Я ценю ваши усилия больше, чем вы можете себе представить».

Смит предупредил начальника полиции Клифтона Джима Вандерхуфа о предстоящем интервью, и тот — пришедший в полицию уже после убийств и поддерживавший с редактором добрые рабочие отношения — предложил приехать и просмотреть вещественные доказательства. Вандерхуф позволил Смиту провести в архиве два дня с делом Брайана. Перебирая стопки заметок, рапортов и фотографий с места преступления, Смит сразу обратил внимание на количество зацепок, по которым никто так и не прошёл. Самой заметной оказалась докладная о двух мужчинах, замеченных около полуночи 16 октября 1985 года — примерно через шестнадцать часов после обнаружения тела Микки — в местном дилерском центре «Форд». У каждого была длинная криминальная история, включая правонарушения с оружием; у одного вдобавок числились кражи и нарушение неприкосновенности частной жизни. Дежурный офицер отметил, что один из мужчин стоял рядом с фургоном, «только что перекрашенным из белого в зелёный». Мужчина утверждал, что готовит машину без номерных знаков к охотничьей поездке. Смит был прирождённым репортёром, и чем дальше он читал материалы дела, тем стремительнее его мысль порождала вопросы.

К тому времени, когда его провели через несколько тяжёлых механических ворот, с лязгом захлопнувшихся за спиной, он был поглощён одним желанием — понять, что произошло с Микки Брайан. Устроившись по одну сторону стеклянной перегородки, он был менее озадачен видом Джо в белом тюремном комбинезоне — чуть располневшего, но в остальном неизменного, — чем сосредоточен на длинном списке вопросов в жёлтом блокноте. Он начал с расспросов о жизни за решёткой, и несмотря на суровость обстановки, между ними установился лёгкий, неторопливый ритм двух людей, обменивающихся новостями. Джо заметил, что его камера, которую он делит с другим заключённым, — полтора на два с половиной метра. «Если встать вдвоём, почти не пошевелиться», — сказал он со смехом.

В ходе четырёхчасового разговора, впоследствии опубликованного в трёх частях, Смит расспрашивал Джо о разных аспектах дела. О фонарике с кровяными пятнами, который брат Микки, Чарли Блю, якобы нашёл в багажнике «Меркьюри», Джо сказал: «Я не клал этот фонарик в машину». Спрошенный о роли, которую сыграл его шурин в обвинении, он скорее недоумевал, чем негодовал. О решении Блю нанять частного детектива без его ведома: «Почему не посоветоваться со мной и не заняться этим вместе?» Гнев Джо был направлен против правоохранителей, которых он обвинял в намеренном игнорировании улик — окурка на кухонном полу и неопознанных отпечатков пальцев, которые, по его убеждению, указывали на убийцу жены. «Им надо было кого-то осудить — кого угодно, — говорил Джо. — И они взялись за меня».

Слушая Джо, Смит начал задаваться вопросом, не стал ли он свидетелем чудовищной судебной ошибки. Джо описывал свой жёстко ограниченный быт: каждый день он выходил на канцелярскую работу в четыре утра, а в свободное время по собственному почину занимался с теми, кто готовился к экзамену на аттестат. «Учитель во мне никуда не делся, — говорил он. — Меня радует, когда они приходят и просят о помощи». Пятиминутный телефонный звонок родственнику — раз в три месяца. Телевизор, радио и подписка на «Рекорд» связывали его с внешним миром, но он тосковал по тем простым человеческим проявлениям, которые прежде принимал как должное. «Я скучаю по поддержке, по похвале за хорошую работу, по прикосновению другого человека. Вы не представляете, какое одиночество здесь испытываешь». Голос его дрогнул, когда он заговорил о Микки — «Она была моей жизнью», — и к концу интервью он сломался. «Каждый день я хотел умереть — от боли и унижения, от стыда, от ложных обвинений, от этой несправедливости».

На трёхчасовом обратном пути в Клифтон мысли не отпускали Смита. По мере того как восточнотехасские сосновые боры оставались позади, он снова и снова возвращался к одному моменту — тому, что произошло уже после интервью. Охранник проводил его наружу, до самой машины, и по дороге сказал: многие из них убеждены, что Джо невиновен.

______________________

II.

Прошлой осенью, спустя более трёх десятилетий после осуждения Джо, я оказалась в окружении человеческой крови. Я записалась на курс по анализу картины следов крови — чтобы лучше разобраться и в самой дисциплине, и в том, как готовят офицеров полиции. На обоих процессах над Джо прокуратура использовала показания Роберта Тормана — аналитика следов крови, — чтобы придать научный авторитет неоднозначному делу, и я хотела глубже понять основу его экспертизы.

Показания Тормана были ключевыми, потому что версия обвинения строилась на невероятной цепочке событий. Прокуроры просили присяжных поверить, что в промежутке между 21:15 14 октября 1985 года, когда Брайаны разговаривали по телефону, и следующим утром, когда Микки нашли застреленной, Джо выскользнул из гостиницы в Остине; проехал сто двадцать километров до Клифтона ночью, под проливным дождём, несмотря на проблемы со зрением, затруднявшие ночное вождение; застрелил жену, с которой никогда не конфликтовал; проехал сто двадцать километров обратно в Остин; вернулся в гостиницу и прокрался в номер — и всё это успел до утреннего заседания конференции, и всё это — не оставив ни единого свидетеля.

Главной уликой был фонарик с кровяными пятнами, который Чарли Блю нашёл через четыре дня после убийства в багажнике машины Джо. Какое отношение он имел к преступлению — если вообще имел, — было неясно: кровь на нём принадлежала к группе O, соответствовавшей не только Микки, но и почти половине населения. Чтобы добиться обвинительного приговора, прокуратуре нужно было связать фонарик с местом преступления. С непоколебимой уверенностью эксперта Торман показал, что пятнышки крови на линзе фонарика были «обратными брызгами» — следами крови, отлетевшей при выстреле в упор. Он выстроил версию, поместившую фонарик в руку убийцы. Кроме того, он дал прокурорам объяснение отсутствию крови в салоне машины Джо: убийца, по его словам, переоделся перед побегом. Показания Тормана оказались решающими — они придали зыбкой версии обвинения видимость правдоподобия. Однако присяжные на первом процессе не знали, что к тому времени единственной формальной подготовкой Тормана в этой области был недельный курс. Он прошёл его за четыре месяца до убийства Микки.

Свой курс Торман прошёл в Бомонте, штат Техас, в 1985 году — но подобные курсы по-прежнему проводятся в полицейских управлениях по всей стране, в том числе в городе Юкон, штат Оклахома, где я проходила своё обучение. Вокруг меня на длинных листах оберточной бумаги, развешанных по стенам и расстеленных по полу гаража при полицейском управлении, сохли образцы следов крови, типичных для мест преступлений. Под руководством инструктора я и мои сокурсники воспроизводили каждый след по-разному: раскачивая окровавленный топор в воздухе, прикладывая пропитанный кровью нож к ткани, стреляя из пневматической винтовки по окровавленной губке. Переваливаясь в защитном снаряжении — белых комбинезонах из тайвека с капюшоном, латексных перчатках, защитных очках и масках, прихваченных скотчем, — мы пытались классифицировать каждый след крови согласно головокружительной таксономии брызг, капель, струй, смазок и размазов.

Курс стоил $655 и проводился компанией Bevel, Gardner & Associates — консалтинговой фирмой Тома Бевела, одного из самых востребованных экспертов-свидетелей в этой области и соавтора главного учебника по дисциплине: «Анализ картины следов крови с введением в реконструкцию места преступления». Именно Бевел в 1985 году обучал Тормана, и именно от него тот унаследовал понимание дисциплины. Хотя сам Бевел больше не преподаёт, о масштабе его репутации красноречиво говорил состав нашей группы: офицеры полиции из Оклахомы, судебные эксперты из Орегона и двое сотрудников правоохранительных органов из Тайваня. Нашим инструктором был Том Гриффин, партнёр Бевела, проработавший двадцать семь лет в Бюро расследований штата Колорадо.

Первые два дня курса были в основном посвящены определению различных типов следов крови. Мы узнали, что цепочка круглых или эллиптических пятен, тянущаяся по полу, — это «след капель»: узор, который оставляет, например, раненая жертва, шатаясь из стороны в сторону. Однако многие следы были куда менее чёткими, и, изучая их, я осознала кое-что тревожное: два кровавых следа могут быть практически неразличимы, даже если действия, которые их породили, были совершенно разными. Кровь, вышедшая изо рта или носа, например, может выглядеть почти идентично мелким каплям, разбрызгивающимся из раны при выстреле. В реальной жизни контекст места преступления давал бы ориентиры для выводов, но, изучая нюансы различных узоров, я всё острее ощущала, насколько велико здесь поле для ошибки.

По мере прохождения курса нам поручали всё более сложную работу — без глубокого понимания необходимой тригонометрии и гидродинамики. Нас учили вычислять «зону происхождения» — место на месте преступления, откуда началось кровотечение (при выстреле это трёхмерная область пространства, где пуля пробила тело жертвы). Вооружённые штангенциркулями, научными калькуляторами и верёвкой, мы измеряли следы крови, подставляли данные в уравнения и пытались проследить траектории отдельных капель к их источнику. Как и с классификацией следов, ошибиться было легко: небольшие отклонения при измерении штангенциркулем давали заметно разные результаты. Тем не менее Гриффин гнал нас вперёд. «Мы не будем особо заостряться на математике и физике — они только мешают, — объяснил он в самом начале. — Я покажу, какие кнопки нажимать на калькуляторе».

Именно на этом шатком фундаменте Торман пытался восстановить в обратном порядке картину стрельбы в доме Брайанов. Изучая его рапорт 1985 года поздно вечером в гостиничном номере, я видела, где его анализ пошёл не туда. По его данным, он считал, что определяет «предполагаемую высоту, с которой были произведены выстрелы» — вывод, который его данные не могли подтвердить. Я начала задаваться вопросом: а не ошибочна ли и его оценка фонарика — утверждение о том, что кровь на линзе была «обратными брызгами» от выстрела в упор?

В последний день курса я получила «свидетельство о прохождении обучения», набрав девяносто семь баллов на итоговом экзамене. Все в группе сдали. Гриффин говорил нам, что даже провалившийся получит свидетельство об окончании — но провала, добавлял он, почти никогда не случается. Наши оценки, по его заверениям, нигде не фиксировались, а сами экзаменационные работы не сохранялись. «Не бойтесь, что адвокат явится и скажет: вы ошиблись в четырнадцатом вопросе», — объяснял он.

Время от времени на той неделе Гриффин предостерегал нас: «Вы уйдёте отсюда не экспертами. Вы будете знать ровно столько, чтобы быть опасными». Это было поразительное заявление — ведь судьи по всей стране позволяют офицерам полиции с не большим объёмом обучения, чем получили мы — сорок часов, — выступать в суде в роли экспертов. Гриффин напомнил, что наш курс — лишь введение в анализ следов крови и что для уверенного называния себя экспертом потребуется пройти углублённый курс и стажировку. Тем не менее он советовал, что говорить, если нас вызовут свидетелями. На трибуне, предлагал он, лучше избегать слова «вероятно» — оно даст адвокату на перекрёстном допросе козырь. «Вас спросят: насколько вероятно? Восемьдесят пять процентов? Семьдесят пять? — и ответить вы не сможете», — говорил он, намекая на то, что версию аналитика нередко невозможно подтвердить конкретными цифрами. Безопаснее, добавил он, говорить: «Наилучшее объяснение такое…».

______________________

III.

Пребывание в Юконе оставило у меня больше вопросов, чем ответов, и я обратилась к двум уважаемым судебно-медицинским экспертам: Питеру Де Форесту и Ральфу Ристенбатту. Де Форест тридцать девять лет преподавал криминалистику в Колледже уголовного правосудия имени Джона Джея и в 1960-х годах учился у Пола Лиланда Кёрка — биохимика и судебного эксперта, основавшего в 1950-х первопроходческую академическую программу по криминалистике в Калифорнийском университете в Бёркли. Ристенбатт преподаёт судебную медицину в Университете штата Пенсильвания и учился у Де Фореста. Оба резко критикуют феномен сорокачасовых курсов и «огромный скачок», как выразился Де Форест, который офицеры полиции, прошедшие такие курсы и лишённые строгого научного образования, нередко совершают, используя следы крови для полной реконструкции преступления. Желая узнать их оценку выводов Тормана, я изложила им основные факты дела Брайан — материалы вскрытия, рапорт Тормана, показания и копии фотографий фонарика и места преступления. Сам Торман не осматривал фонарик лично — он основывался исключительно на фотографиях.

Де Фореста и Ристенбатта встревожило значение, которое обвинение придало фонарику: по словам Ристенбатта, это была «изолированная улика, найденная в изоляции и без контекста». Поскольку она не была обнаружена на месте преступления, добавил Де Форест, «её история совершенно неизвестна. Мы не знаем, когда кровь попала на неё и когда она оказалась в багажнике». Кроме того, они не разделяли вывод Тормана о том, что крошечные пятнышки крови на линзе являлись «обратными брызгами». Делать такую классификацию «безответственно», сказал мне Де Форест, учитывая ничтожное количество крови и ограниченную площадь линзы. «Это совершенно надуманно, и никаких доказательств этому нет». Ристенбатт объяснил, что существует «множество механизмов, помимо выстрелов, дающих похожую картину», однако установить, каким образом кровь попала на фонарик, когда он не имел никакой связи с местом кровотечения, было бы очень трудно.

В ходе нашего разговора Де Форест и Ристенбатт разобрали по косточкам практически каждый аспект показаний Тормана. Они отвергли его утверждение о том, что «обратные брызги» не летят дальше сорока шести дюймов — эту же цифру воспроизводит учебник Бевела, указывая, что мелкие капли не могут преодолеть горизонтально более примерно сорока восьми дюймов. Расстояние, на которое разлетается кровь в воздухе, крайне переменчиво, пояснил Де Форест. Оба эксперта сошлись на том, что из имеющихся улик невозможно вывести ни то, что убийца держал фонарик в руке при выстреле, ни то, что он переоделся в главной ванной, как показал Торман, прежде чем покинуть дом. Чтобы прийти к таким выводам «нужно очень богатое воображение», заметил Де Форест. То, что Торман вышел далеко за пределы, допустимые имевшимися уликами, было закономерным итогом сорокачасового курса, сказал мне Ристенбатт. «Не понимая базовой науки, невозможно понять её ограничений».

До 1970-х годов изучение следов крови было прерогативой тех, кто как раз понимал её ограничения, — судебных экспертов. В 1950-х и 1960-х годах исследователи, работая преимущественно в лабораториях, наблюдали, какие формы и узоры принимает кровь при ударе о поверхности под разными углами и с разной скоростью, и стремились применить эти знания к изучению мест преступлений. Многие черпали вдохновение у Кёрка, чьим учеником был Де Форест. Кёрк обладал блестящим научным умом и работал над Манхэттенским проектом. В 1966 году он поставил анализ картины следов крови на карту, когда выступил свидетелем защиты на громком повторном процессе Сэма Шеппарда — огайского врача, который провёл почти десятилетие в тюрьме за убийство своей беременной жены. Шеппард всегда настаивал, что той ночью пытался отбиться от грабителя. На повторном процессе Кёрк изложил детальный анализ брызг крови в спальне супругов, придавший правдоподобие версии обвиняемого. Шеппард был оправдан, а криминалистический анализ Кёрка был признан чуть ли не единственной причиной, перевернувшей исход самого громкого дела той эпохи.

Однако эта методика ненадолго задержалась в лаборатории. В 1973 году Герберт Леон Макдонелл — исследователь-химик и криминалист из Корнинга, штат Нью-Йорк, — решил взять сложные концепции, которые Кёрк применил в деле Шеппарда — а именно гидродинамику и высшую математику, — и сделать их доступными для правоохранителей. Для этого он начал проводить недельные «институты» в полицейских управлениях по всей стране. От Спрингфилда до Тампы и Сан-Франциско правоохранительные органы с радостью встречали эксцентричного Макдонелла, стилизовавшего себя под современного Шерлока Холмса — вплоть до того, что на обложке своей книги «После Холмса» он позировал с трубкой и охотничьей шапкой. Он верил, что следователи смогут использовать капли, брызги и дорожки крови на местах преступлений «для восстановления условий в момент кровопролития», как утверждал он в ранней работе «Характеристики полёта и следы человеческой крови». Это перекликалось с тем, что делал Кёрк в деле Шеппарда. Распространяя евангелие интерпретации следов крови, Макдонелл внушал полицейским — некоторые из которых имели лишь школьный аттестат — убеждённость в том, что и они способны раскрыть тайны места преступления, лишь бы были острая наблюдательность, научный калькулятор и деньги на курсовые сборы — от двухсот до семисот долларов.

Из более чем тысячи учеников Макдонелла некоторые сами стали преподавать, передавая его идеи всё расширяющемуся кругу офицеров полиции, следователей и судебных экспертов. Многие из этих самоназначенных интерпретаторов следов крови выступали как эксперты-свидетели в судах, ссылаясь на пройденные курсы как на подтверждение своей компетентности. Сам Макдонелл около сорока лет выступал в судах по всей стране, способствуя укреплению репутации и легитимности дисциплины.

Некоторые адвокаты защиты, чьи клиенты были осуждены на основании его показаний, стали задаваться вопросом, насколько эта криминалистическая дисциплина столь же надёжна, как он утверждает, и подавали апелляции, оспаривая её достоверность и его квалификацию. Тем не менее апелляционные суды штата за штатом подтверждали его право выступать в роли эксперта. В 1980 году, когда Верховный суд Айовы в деле «Штат против Холла» — о мужчине, осуждённом за убийство подруги ножом, — одобрил использование анализа следов крови, он обосновал своё решение ссылкой на обширный опыт Макдонелла, его положение ведущего эксперта в данной области, наличие курсов по этой дисциплине в ряде крупных учебных заведений и её использование полицейскими управлениями по всей стране. Всё это были достижения, восходившие к самому Макдонеллу.

Вместо того чтобы выступать в роли стражей, критически оценивающих достоверность предполагаемых научных свидетельств перед допуском их к рассмотрению, многие судьи просто ссылались на прецеденты применения анализа следов крови в судебной практике. Правовой прецедент, а не наука служил им ориентиром.

Макдонелл по-прежнему оставался востребованным экспертом-свидетелем. В 1995 году он давал показания в защиту на процессе О. Джей Симпсона, утверждая, что носок, найденный в спальне Симпсона и испачканный кровью его убитой бывшей жены Николь Браун Симпсон, не являлся неопровержимым доказательством вины, каким казался. Кровь попала на носок не в результате брызг на месте преступления, а была перенесена рукой или каким-то предметом, заявил он присяжным, тем самым подкрепляя версию защиты о том, что Симпсон был не убийцей, а жертвой полицейской подставы. На перекрёстном допросе, когда его прижали к стенке, Макдонелл признал, что предлагает «образованную догадку, основанную на опыте».

Это справедливо не только для Макдонелла, но и для многих аналитиков следов крови. Несмотря на заявления, которые некоторые из них делают на трибуне, следы крови могут рассказать лишь ограниченную историю. Форма, размер, расположение и распределение пятен могут давать базовые подсказки о произошедшем — дорожка крови, уходящая от жертвы, например, может указывать на то, что преступник был ранен при бегстве, — и порой позволять вычислить, откуда началось кровотечение. Но следы крови — лишь один из фрагментов улик, оставленных на месте преступления. Специалисты, опирающиеся только на эти разрозненные фрагменты для реконструкции преступления, нередко занимаются не чем иным, как гаданием. В итоге они могут предложить лишь версию — как это сделал Макдонелл в деле Симпсона. Аналитики следов крови нередко схлёстываются в суде, придя к диаметрально противоположным выводам. На одном из слушаний, которые я посещала, эксперт обвинения усмотрел убийство, а эксперт защиты — самоубийство. При этом оба ссылались на одни и те же следы крови.

______________________

IV.

Леону Смиту не удалось договориться с «Нераскрытыми тайнами», но отстраниться от дел Уитли и Брайан было выше его сил. Они не давали ему покоя, и он решил провести собственное расследование. Пытаясь определить, по каким следственным путям идти, он сосредоточился на том, чего не сделали правоохранители. Он досконально изучил двух мужчин, замеченных у дилерского центра «Форд» с только что перекрашенным фургоном, и выяснил, что сын одного из них той осенью 1985 года учился в четвёртом классе у Микки. Он составлял хронологии, изучал публичные документы, однажды покопался в чьём-то мусоре. Он пытался воспроизвести эксперимент, описанный рейнджером Джо Вайли на обоих процессах. Ни один из Брайанов не курил, и окурок на кухонном полу казался весомым свидетельством присутствия в доме постороннего — пока Вайли не показал, что случайно занёс его снаружи на подошве сапога. Смит дождался, когда погода стала влажной после недавнего дождя — такой же, как утром, когда нашли тело Микки. «Я целый час топтал окурки каблуком, — рассказывал мне Смит, — и ни один не прилипал к подошве больше чем на шаг-два».

Смит периодически делился своими находками с Джимом Вандерхуфом, и хотя начальник полиции соглашался, что дело Джо заслуживает дополнительного изучения, сам им не занимался. Вандерхуф сосредоточился на деле Уитли, делясь со Смитом подробностями, которые репортёрам крайне редко сообщают в ходе открытого расследования. В одном из таких разговоров Вандерхуф раскрыл взрывную информацию: главным подозреваемым в деле Уитли был офицер клифтонской полиции Деннис Данлэп, который резко уволился и уехал из города через месяц после убийства девушки. Данлэп, по словам начальника, знал интимные подробности преступления, известные только следователям. Вещественные доказательства по делу впоследствии исчезли из полицейского хранилища. Вандерхуф добавил, что Данлэп в патрульные годы систематически преследовал и запугивал женщин.

Смит к тому времени становился всё более скептичен в отношении местных правоохранителей, а новая информация лишь подтвердила его мрачные оценки. «Я уже достаточно сомневался в добросовестности полиции, чтобы не слишком удивиться», — говорил он мне.

Вандерхуф рассказал, что Данлэп вёл непоседливую жизнь, перебираясь из одного небольшого полицейского управления в другое. Начальнику удалось разыскать его в Нидвилле, к юго-западу от Хьюстона. Вандерхуф хотел допросить Данлэпа, но сказал Смиту, что не считает оснований для этого достаточными — никаких новых сведений о возможной причастности Данлэпа не поступало. Смит вызвался помочь и с одобрения начальника написал Данлэпу осенью 1991 года, объяснив, что в рамках статьи обращается ко всем, кто служил в полиции во время убийства Уитли. Рукописные ответы Данлэпа на общие вопросы о деле были краткими и формальными. Смит настаивал, добиваясь объяснений странного поведения Данлэпа в 1985 году, которое и вызвало подозрения. «Экс-начальник Бреннанд сказал мне, что я не являюсь подозреваемым», — в конце концов ответил Данлэп. — «За шесть лет вы единственный, кто связался со мной по делу Уитли». Затем он умолк — больше Смиту не ответил ни разу.

Молчание Данлэпа означало тупик в расследовании, которое раскопало немало провокационных связей — в частности, Смит выяснил, что Данлэп был знаком с двумя мужчинами у дилерского центра, — однако так и не дало твёрдых доказательств ни того, кто убил Джуди Уитли, ни того, кто был в доме Брайанов в ночь убийства. «Не знаю, выйдет ли что-нибудь из времени, что мы потратили на погоню за призрачными следами и холодными зацепками», — сетовал Смит в колонке «Рекорда» за 1995 год, посвящённой его продолжающемуся расследованию двух многолетних убийств.

Тем не менее именно письма Смита к Данлэпу следующей весной наконец взломали дело Уитли. 12 апреля 1996 года полиция Розенберга, штат Техас, — куда Данлэп переехал и устроился разнорабочим, — приехала по вызову на 911, поступившему от его подруги. В доме они обнаружили, что 49-летний Данлэп повесился в гараже. При обыске в ящике комода в его спальне нашли письма Смита. Эта находка насторожила полицейских — подозреваемый в убийстве, совершённом в Клифтоне, — и они связались с тамошней полицией. Лишь после смерти Данлэпа местные правоохранители наконец всерьёз занялись вопросом о том, не убил ли Уитли один из их коллег. Смит впоследствии узнал, что по меньшей мере один из тогдашних офицеров давно подозревал Данлэпа, — однако после его отъезда из Клифтона расследование необъяснимым образом заглохло.

Возобновлённое расследование растянулось до июня 1999 года, когда тогдашний начальник полиции Рекс Чайлдресс объявил дело раскрытым — на основании сведений, полученных от неназванных знакомых Данлэпа, которым тот «доверил жуткие и подробные детали убийства Джуди Уитли», как написал Смит в статье под заголовком: «Данлэп официально признан убийцей подростка Уитли». Смит привёл некоторые чудовищные подробности: как Данлэп надел на Джуди наручники, прежде чем завести её в лес, и слушал её хрипы в последние минуты жизни. Расследование показало, что первоначальные следователи пропустили ключевые улики ещё в 1985 году. Один из близких к Данлэпу людей рассказал полиции, что тот говорил с облегчением о том, как хорошо, что в багажнике его машины не нашли серую клейкую ленту — ту самую, которой был заклеен рот Уитли. Всплыла и его долгая история насилия в отношении женщин: одна из жертв рассказала, что Данлэп душил её, когда та отказалась от секса, и угрожал: «Я могу тебя убить — и ты это знаешь».

Смит задавался вопросом: как эта информация соотносится, если вообще соотносится, с убийством Микки Брайан? Ещё до смерти Вандерхуфа, пока расследование ещё продолжалось, начальник, по словам Смита, обмолвился ему, что один из опрошенных — он не назвал кто — слышал, будто Данлэп однажды хвастался, что был с «учительницей» той ночью, когда та была убита. Смит не знал, правда ли это, — но хотел копнуть глубже. Он прекрасно понимал: если не он, то никто. «Что касается всех остальных в полицейском управлении, дело Брайан было закрыто, — говорил Смит. — Люди в открытую смеялись над моей тупостью».

В последующие годы, по мере того как Смит обрастал новыми обязательствами, ему пришлось сворачивать расследование. В 2000 году он основал газету «Lone Star Iconoclast» в Кроуфорде, в двадцати милях от Клифтона, — незадолго до того, как его самый известный житель Джордж У. Буш был инаугурирован президентом. В следующем году, охваченный гражданским порывом, он баллотировался на пост мэра Клифтона — и выиграл. Хотя он был занят, как никогда, он писал Джо при любой возможности. Когда Джо отвечал, он не задерживался на унижениях тюремного быта и не упоминал о личных терзаниях — например, о боли от невозможности проститься с матерью на её похоронах в 2002 году. Он говорил о надежде когда-нибудь переехать к старшему брату Джеймсу в Хьюстон — тот обещал принять его, если Джо когда-нибудь выйдет по УДО. «Мне повезло: есть куда идти», — отмечал он, объяснив, что истратил все сбережения на адвокатов для обоих процессов и последующих апелляций.

Занимаясь своими делами, Смит никогда не забывал о деле Джо. Но проведя десятки интервью, собрав горы документов и потратив бесчисленные часы в попытках распутать это убийство, он по-прежнему заходил в тупик. «Я не мог сложить все кусочки воедино, — говорил он. — Я не думал, что Джо это сделал, — но этого было недостаточно». Он проверял каждую версию — в какой-то момент даже следил за почтовым отделением после того, как к нему стали приходить странные анонимные письма с клифтонскими штемпелями, утверждавшие, что Микки убили, потому что она знала слишком много о местной наркоторговле, — однако так и не смог установить их авторство. За годы, прошедшие с первого визита Смита в тюрьму Уолс, Джо израсходовал все апелляции, и редактор ощущал личную причастность к исходу дела. «Я думал, что смогу разгадать это, — говорил Смит. — И много раз просил у него прощения за то, что не смог».

______________________

V.

Осенью 2000 года, пока Смит раздумывал над баллотированием на пост мэра, на канале CBS вышел первый эпизод «CSI: Место преступления». Полицейский процедурал, представлявший мир, в котором сложные преступления можно раскрыть одной лишь силой криминалистики, стал самым популярным телесериалом в мире. Характеры его персонажей были причудливы, но наука, которой они занимались, — нет. Анализируя брызги крови, снимая скрытые отпечатки пальцев и изучая другие физические и биологические следы на местах преступлений, они давали заключения, окружённые ореолом непогрешимости. «Люди лгут, — провозглашал бывалый главный следователь Гил Гриссом. — Единственное, на что можно положиться, — это улики».

Но пока CSI занимал вершины рейтингов в 2000-х — породив новый жанр, включавший «Декстера» с Showtime, где главный герой-аналитик следов крови в свободное время мстил за смерти жертв, — криминалистика столкнулась с внезапным кризисом. Появление ДНК-анализа в конце 1980-х не просто преобразило будущее уголовных расследований — оно осветило прошлое, подвергнув пересмотру старые приговоры и криминалистическую работу, на которой те держались. Вместо того чтобы подтвердить надёжность криминалистики, ДНК-тесты обнажили её слабости. Из двухсот пятидесяти случаев ДНК-реабилитации, произошедших к 2010 году в США, небрежная криминалистическая работа — от элементарных лабораторных ошибок до утверждений, не подкреплённых наукой, — способствовала половине из них, согласно анализу Innocence Project. Сам масштаб числа людей, посаженных с помощью ненадёжной науки, ставил под сомнение исходные посылки криминалистики. Насколько достоверны эти методы на самом деле и на чём основано мнение экспертов-свидетелей?

В 2009 году Национальная академия наук попыталась ответить на эти вопросы — в основополагающем и крайне критическом докладе. Его авторы установили, что многие криминалистические дисциплины — в том числе анализ брызг крови, волос, следов укусов, следов обуви и шин, а также почерковедение — не настолько научны, как они нередко заявляют. Вместо того чтобы опираться на твёрдые данные и строгие рецензируемые исследования, многие из этих дисциплин зависели от индивидуальных суждений практиков. Доклад содержал трезвую оценку интерпретации следов крови: мнения аналитиков зачастую «более субъективны, чем научны», предостерегали авторы, и подвержены «контекстной предвзятости». Они отмечали, что «некоторые эксперты выходят далеко за пределы того, что можно обосновать». Более того, «сложные узоры, которые жидкости образуют при вытекании из ран, крайне разнообразны», — замечали авторы, — «и во многих случаях их интерпретация крайне затруднена или вовсе невозможна». В заключение авторы предупреждали: «Неопределённости, связанные с анализом картины следов крови, огромны».

Такая неопределённость способна иметь катастрофические последствия для тех, кого обвиняют в преступлениях. В одном печально известном деле 2000 года бывший офицер полиции штата Индиана Дэвид Камм сообщил правоохранителям, что вернулся домой с баскетбола и нашёл жену и двух детей застреленными в гараже. Несмотря на то что многочисленные свидетели видели его на баскетбольной площадке примерно в момент убийств, следователи сочли его виновным. На трёх процессах прокуроры представляли экспертов по следам крови, показывавших, что восемь пятнышек крови на майке Камма — это «брызги крови, образующиеся при высокоскоростном воздействии, например выстреле», свидетельствующие о его присутствии при выстрелах. Защита выдвигала собственных специалистов, утверждавших, что речь идёт о «следах переноса» — крови, попавшей на майку, когда Камм вернулся домой и попытался оказать помощь. («Это расхождение во мнениях экспертов, — заметил один из свидетелей, — равнозначно 50-процентной погрешности».) Проведя тринадцать лет за решёткой, Камм в 2013 году был оправдан. Другой человек — грабитель с длинным уголовным прошлым, чья ДНК была найдена на месте преступления, — был осуждён за убийства и остаётся в тюрьме по сей день.

Дело Камма — не единственный тревожный пример того, как прокуроры использовали анализ следов крови для осуждения людей, которых суды впоследствии освобождали. От Орегона до Техаса и Нью-Йорка приговоры, во многом опиравшиеся на показания аналитика следов крови, отменялись — и обвиняемых оправдывали или снимали с них обвинение. Ещё в феврале этого года судья отменил приговор жителю Миссури Брэду Дженнингсу за убийство жены Лизы в 2006 году: после процесса всплыли улики в пользу его версии о самоубийстве.

Тем не менее почти десятилетие спустя после доклада Национальной академии наук новых работ, устанавливающих, является ли анализ следов крови надёжной криминалистической дисциплиной, практически не появилось. Рецензируемых исследований крайне мало, а работы, которые могли бы определить точность выводов аналитиков, и вовсе почти не существует. Между тем эксперты с ограниченной подготовкой продолжают давать показания. Национальной базы данных экспертов-свидетелей или индекса дел, в которых анализ следов крови сыграл роль, не существует, однако мне удалось отыскать в апелляционных решениях штатов дела, где этот анализ рассматривался при обжаловании. Хотя такая выборка составляет лишь малую долю всех дел в системе уголовного правосудия, результаты оказались поразительными. В этих апелляционных решениях фигурировали показания следователей с сорокачасовой подготовкой — а в ряде случаев и с меньшей — в делах, рассмотренных в Аризоне, Флориде, Айдахо, Индиане, Канзасе, Луизиане, Миссисипи, Монтане, Нью-Джерси, Огайо, Южной Дакоте и Техасе. Можно с уверенностью предположить, что таких обвиняемых, как Дэвид Камм, на самом деле больше.

______________________

VI.

«Само собой разумеется — я опустошён тем, что не вышел по УДО», — написал Джо Леону Смиту 9 октября 2010 года, меньше чем за неделю до двадцать пятой годовщины убийства Микки. «Несколько дней я просто трясся от злости». Семидесятилетие Джо только что миновало; он с трудом передвигался — развились болезнь сердца и нарушения кровообращения, и той осенью его здоровье ухудшилось. «Меня так часто возят туда-сюда в больницу Джона Сили, что вся почта нагнала меня только вчера», — писал он, имея в виду галвестонскую больницу, куда его доставляли для лечения. — «Мне поставили новую батарейку для кардиостимулятора, так что теперь этой заботы нет». Перед подписью он выразил Смиту благодарность. «Спасибо, что верите в меня. Передавайте привет Кэрол».

Это был уже второй отказ Техасской комиссии по помилованиям и досрочному освобождению в ответ на его ходатайство о свободе. На УДО он стал претендовать с 2007 года, отсидев двадцать лет. Несмотря на тяжесть преступления, в котором он был осуждён, он надеялся, что безупречная дисциплинарная история — ни единого нарушения — делает его хорошим кандидатом на досрочное освобождение. Джо выделился в Уолсе тем, что играл на пианино на еженедельных тюремных службах, и собрал горячие рекомендательные письма, в том числе редкое одобрение от своего непосредственного начальника, написавшего комиссии, что Джо — «образцовый заключённый», а потом добавившего: «Все говорят о Джо Брайане одно и то же. Ему здесь не место». Однако поскольку обсуждения комиссии засекречены, Джо так и не узнал, почему ему отказывали в УДО, кто возражал против его освобождения и что именно утверждалось в письмах с возражениями. Он не мог знать и того, засчитывалось ли ему в минус то, что он не выразил раскаяния, — он говорил членам комиссии, что осуждён несправедливо.

В 2010 году, когда шансы Джо на УДО выглядели всё более призрачными, к нему пришла обнадёживающая весть. Несколько лет назад двоюродная сестра Джо, судебная стенографистка, попросила уэйковского адвоката Уолтера Ривса взглянуть на это дело, и тот недавно решил передать его в Юридическую школу Бэйлора, где он руководил клиникой по делам о судебных ошибках. Работоспособный и педантичный, Ривс славился тем, что брался за безнадёжные дела — особенно те, в которых ложные криминалистические показания помогли добиться обвинительного приговора. В 2001 году он добился освобождения уэйковца Кэлвина Вашингтона, осуждённого за убийство 1986 года частично на основании сомнительных показаний впоследствии дискредитированного судебного дантиста, связавшего по единственному следу укуса на жертве соучастника Вашингтона — а значит, и самого Вашингтона — с преступлением. Жертва была изнасилована, и ДНК-анализ образцов из комплекта исключил обоих мужчин. Ривс также вёл безуспешную апелляцию Камерона Тодда Уиллингема — восточнотехасского жителя, казнённого в 2004 году за поджог, унёсший жизни его троих детей, — приговора, опиравшегося на заключения следователей, чьи методы впоследствии были поставлены под сомнение.

Ривса беспокоила косвенность доказательной базы по делу Микки Брайан — от скудости улик, помещавших Джо в Клифтоне в момент убийства, до отсутствия научной строгости в анализе Тормана. Его показания на обоих процессах, говорил мне Ривс, были «просто ошеломительными». Тем не менее он понимал: шансы добиться отмены приговора ничтожны. Апелляционный суд уже отклонял недостаточность улик как основание для пересмотра. Оставался единственный путь: подать ходатайство хабеас корпус — последняя возможность для обвиняемого, исчерпавшего все апелляции, убедить суды пересмотреть дело. Для успеха Ривсу нужно было представить новые улики, ставящие под сомнение достоверность вердикта.

Ривс решил ходатайствовать перед судом о проведении ДНК-анализа, хотя и сомневался, что тот принесёт нужный результат. Обстоятельства убийства Микки отличались от многих дел, в которых ДНК-реабилитация стала возможной — как в случае с Кэлвином Вашингтоном, — когда при сексуальном насилии брался набор для анализа и обвиняемый мог быть исключён. Поскольку убийство произошло в доме Брайанов, ДНК Джо, скорее всего, была бы там обнаружена, что делало исключение невозможным. Но всегда оставался шанс, что имеющийся биологический материал укажет на альтернативного подозреваемого.

В 2011 году Ривс подал в суд ходатайство о ДНК-анализе окурка, фонарика и белья с пятнами спермы, найденного в мусорном ведре в ванной Брайанов. Прокуратура округа Боски не стала противодействовать этой просьбе, однако результаты, полученные Ривсом летом 2012 года, не дали ничего нового. Профиль ДНК не удалось получить ни из окурка, ни из белья. Частичный профиль на линзе фонарика «был слишком ограниченным для значимой интерпретации», говорилось в заключении.

Но среди технических формулировок заключения одна деталь выбивалась из ряда — единственная фраза о фонарике: «Предварительный тест на наличие крови дал отрицательный результат на линзе». Иными словами, тест не подтвердил, что пятна, похожие на брызги крови, вообще являются кровью. Заключение не объясняло, почему следов крови теперь может не быть, однако обескураживающие результаты служили напоминанием: осуждение Джо держится на паутинной нити. Двадцать семь лет после убийства — несмотря на достижения ДНК-анализа, раскрывшего тайны бесчисленных, казалось бы, неразрешимых преступлений, — никто не был ни на шаг ближе к пониманию того, являлись ли крохотные красновато-коричневые пятнышки на линзе фонарика кровью Микки. И кровью ли вообще.

Ривс приободрился, когда в 2013 году в его юридическую клинику записалась студентка второго курса Бэйлора Джессика Фрейд — принёсшая с собой новую энергию и неистощимый оптимизм. Урождённая флоридка, родившаяся в декабре 1985-го, она была на два месяца моложе самого дела. В клинику она пришла, чтобы проверить, есть ли у неё склонность к работе адвоката защиты; дочитав стенограмму повторного процесса над Джо — больше двух тысяч страниц, — она нашла своё призвание. «Не могу поверить, что человека осудили на основании такого ничтожного количества улик», — говорила она мне. Ещё не сломленная упрямством системы уголовного правосудия и изнурительной работой по добыванию нового процесса для дважды осуждённого, она начала мозговой штурм с однокурсниками: какие следственные направления, если вообще есть, остались неисследованными? Кто ещё жив? «Джесси дала мне надежду, что мы чего-нибудь добьёмся», — говорил Ривс.

На протяжении следующих трёх лет — сначала как студентка-юрист, а потом как практикующий адвокат в кабинете через коридор от Ривса — Фрейд сотрудничала с наставником над ходатайством хабеас корпус. Смит, к тому времени покинувший «Рекорд», тесно работал с двумя юристами в поисках любой информации, которая могла бы усилить апелляцию. Его обрадовало, когда Ривсу удалось добиться от полиции Клифтона доступа к делам Брайан и Уитли — всему тому, что оставалось вне его досягаемости больше двух десятилетий назад. В картонных архивных коробках лежали записи и стенограммы допросов, которые полиция провела в ходе посмертного расследования в отношении Денниса Данлэпа. Именно в этих материалах Смит обнаружил откровенный фрагмент — из допроса одной из бывших жён Данлэпа, рассказавшей о его пугающем, непредсказуемом поведении. Он застрелил кроликов её детей. Однажды угрожал изуродовать её. И несколько лет спустя после убийства Уитли поделился с ней жуткими конкретными подробностями этого преступления.

На вопрос о том, говорил ли её бывший муж о других убийствах, она ответила следователям, что тот хвастался — поверить в это было трудно — романом с Микки Брайан. По его словам, он был с ней незадолго до её гибели. «Всё, что он мне сказал, — что встречался с ней, — говорила бывшая жена Данлэпа. — В тот вечер он подвёз её или ещё когда-то — они решили расстаться». Ни один следователь не задал ей ни единого дополнительного вопроса, тут же вернувшись к теме Уитли. Несмотря на усилия Смита, Фрейд и частного детектива, никому не удалось добиться ответа от бывшей жены. Зато Фрейд узнала от Сьюзен Кляйне — учительницы пятого класса, работавшей через коридор от Микки, — и Линды Лиардон, близкой подруги семьи, что Данлэп преследовал обеих женщин, когда служил в клифтонской полиции: пугающие встречи, после которых каждая из них специально петляла по дороге домой, чтобы сбить его со следа. В случае с Кляйне Данлэп какое-то время ехал за ней, а потом растворился в ночи.

Могла ли Микки пересечься с Данлэпом в часы, предшествовавшие её гибели? Фрейд нашла ещё одну зацепку в записях рейнджера Джо Вайли: 16 октября 1985 года — на следующий день после убийства — Вайли сделал заметку о двух женщинах: «Были с Данлэпом в Ленивом рыбаке в пятницу вечером?» — возможно, они встретили его в уэйковском ресторане. Хотя Данлэп покинул Клифтон вскоре после убийства Уитли, ещё до гибели Микки, эта заметка позволяла предположить, что он мог вернуться в район примерно в момент убийства Микки. Эта зацепка, судя по всему, так и не была отработана.

Вместо этого всю мощь государственных ресурсов направили против Джо — пока прокуроры искали версию мотива. В докладной записке, которую Ривс и Фрейд обнаружили в материалах прокуратуры, под словами «Возможные мотивы» кто-то напечатал: «Нужно выйти из второго брака без развода», «Другой романтический интерес», «Деньги», «Жена начинает климакс или сейчас стерва». На первом месте, во главе списка, стояло одно-единственное слово: «Гомосексуал».

В своём ходатайстве, поданном в 2016 году и дополненном в следующем, Ривс и Фрейд выдвинули многочисленные доводы в пользу нового процесса, в том числе указывая, что вновь обнаруженные сведения о Данлэпе могли бы повлиять на решение присяжных. Особое внимание они уделили роли, которую анализ следов крови сыграл в двух осуждениях. Оспаривая обоснованность выводов Тормана, Ривс и Фрейд ссылались на его недостаточный опыт и поверхностность подготовки. «Значительная часть его показаний противоречила установленной и признанной науке либо свидетельствовала об отсутствии понимания соответствующих научных принципов», — писали два юриста. Допустить человека с такой ограниченной компетенцией к показаниям в роли эксперта, утверждали они, было равнозначно тому, чтобы поручить студенту-первокурснику юрфака защищать обвиняемого по делу об убийстве первой степени.

______________________

VII.

Прошлым летом Ривс и Фрейд подали отдельное от ходатайства хабеас корпус ходатайство о проведении ДНК-анализа оставшихся вещественных доказательств по делу. Это включало человеческий волос, найденный в багажнике «Меркьюри» и не совпавший ни с одним из Брайанов, а также срезы ногтей и влагалищные мазки, взятые при вскрытии Микки. Несмотря на то что улики были старыми и неопределённого значения — в 1985 году спермы в мазках обнаружено не было, — стремительные достижения ДНК-анализа давали пусть и призрачную надежду получить новые сведения. Ривс и Фрейд также добивались дальнейшего исследования фонарика — чтобы понять, почему в 2012 году тест на кровь дал отрицательный результат.

Однако при новоизбранном прокуроре округа Боски Адаме Сибли их запрос встретил неожиданное сопротивление. Предшественник Сибли, Б. Дж. Шеперд, содействовал первоначальному запросу Ривса, но Сибли, по причинам, которые так и не были разъяснены, занял более жёсткую позицию. (Сибли не ответил на многочисленные просьбы об интервью; как и Энди Макмаллен, вёдший дело Брайан и покинувший прокуратуру в 1997 году.) Джо не имеет права на дальнейшее тестирование по законам Техаса, утверждали прокуроры в судебных документах: анализ не может его оправдать — в лучшем случае он лишь поставит под сомнение приговор, намекнув на возможного альтернативного подозреваемого. «Обвиняемый, — написал помощник прокурора Шон Карпентер, — не вправе требовать тестирования, которое лишь мутит воду».

Судья Джеймс Морган, председательствовавший на обоих процессах над Джо три десятилетия назад, на слушании прошлым августом, судя по всему, скептически отнёсся к логике обвинения. Он отметил, что ДНК-анализ в уголовных расследованиях появился лишь после убийства Микки. «Какой вред? — давил он. — В восемьдесят пятом году у нас этого не было». Вскоре он вынес постановление, обязывающее провести тестирование. Тем не менее прокуратура не сдалась. Прокуроры обжаловали это решение в Апелляционный суд Техаса одиннадцатого округа, который ещё не вынес своего мнения. Если суд постановит, что ДНК-тестирование возможно, прокуроры, скорее всего, обжалуют решение в Техасский суд по уголовным делам — высший уголовный суд штата, — что фактически отложит тестирование на годы. «Вопрос на миллион долларов: почему прокуратура так яростно сопротивляется?» — говорил мне Ривс.

В конце 2016 года Ривсу пришла добрая весть. Техасская комиссия по судебно-медицинской экспертизе, расследующая жалобы на неправомерное использование криминалистических свидетельств, объявила о готовности рассмотреть ещё одно дело об убийстве, в котором ключевую роль сыграли показания аналитика следов крови. Созданная Законодательным собранием Техаса в 2005 году в условиях скандала в криминалистической лаборатории Хьюстонского полицейского управления, комиссия — в составе семи учёных, одного прокурора и одного адвоката защиты — не расследует вину или невиновность обвиняемых, а проверяет надёжность и целостность науки, используемой для достижения обвинительных приговоров. Её расследования нередко выходят за рамки конкретных дел, охватывая целые криминалистические области, и за последнее десятилетие она стала одним из самых влиятельных органов в стране по продвижению реформ. После того как Национальная академия наук выпустила свой доклад 2009 года, комиссия выработала масштабные рекомендации. Она опубликовала подробные выводы о том, как модернизировать пожарно-техническую экспертизу и улучшить интерпретацию смесей ДНК, а в 2014 году инициировала первый в стране пересмотр приговоров, вынесенных на основе микроскопического анализа волос — широко применяемого метода, чья точность была поставлена под сомнение. Двумя годами позже комиссия призвала к мораторию на использование следов укусов как улики, не сумев подтвердить основную предпосылку судебной одонтологии: что подозреваемого можно идентифицировать по следу укуса на теле жертвы. Однако за одиннадцать лет существования комиссии анализ следов крови так и не подвергся её проверке.

Тревожное дело, побудившее к расследованию, было связано с убийством в 1987 году Эда Кларка, застреленного в постели. Его жена Норма утверждала, что в тот момент спала в другой комнате; хотя её и проверяли, большое жюри отказалось предъявлять обвинение. Однако в 2010 году хьюстонские следователи по нераскрытым делам вновь обратились к уликам и обнаружили крошечные пятна на ночной рубашке, которую Норма носила в ночь убийства. Убеждённые, что перед ними «брызги крови, образующиеся при высокоскоростном воздействии, например выстреле» — свидетельство того, что она находилась рядом с мужем в момент выстрела, — следователи предъявили Норме обвинение и добились её экстрадиции из Теннесси, где она спокойно прожила многие годы. Однако все пятна, кроме одного — единственной микроскопической точки, — дали отрицательный результат на наличие крови. ДНК-профиль из этой точки установить не удалось, а является ли она кровью мужа — осталось неизвестным. Несмотря на предшествующее нападение на Эда в их доме неустановленного лица и угрозу убийством на автоответчике за несколько дней до гибели, Норма Кларк была осуждена в 2013 году.

Вскоре после того, как комиссия объявила о расследовании дела Кларк, Ривс подал жалобу с просьбой рассмотреть и дело Джо. «Торман не был квалифицирован тогда — и не квалифицирован сейчас — для дачи показаний, а его выводы не опираются и не опирались на действительные научные принципы», — писал Ривс. — «Стандарты допуска таких показаний должны быть значительно строже, чем просто посещение одного сорокачасового курса». (Торман сообщил мне, что не может давать комментарии до завершения расследования комиссии.)

Адвокаты Джо были в восторге, когда члены комиссии признали его дело заслуживающим дальнейшего изучения. «Вопрос, который стоял у всех перед глазами: как человек с таким ограниченным опытом мог давать показания по столь значимому вопросу? — сказала мне главный юрисконсульт комиссии Линн Гарсия. — Существуют ли какие-либо стандарты для тех, кто выступает экспертом по следам крови?» Исходя из этих вопросов, комиссия решила не только расследовать добросовестность интерпретации следов крови в деле Джо, но и сделать шаг дальше: изучить методы подготовки аналитиков с прицелом на установление стандартов для дисциплины, которая десятилетиями их благополучно избегала.

22 января этого года комиссия провела первые в своём роде слушания по данной теме, пригласив лидеров в этой области — судебных экспертов, таких как Питер Де Форест, известных аналитиков следов крови, таких как Том Бевел, и представителей техасских рейнджеров и других правоохранительных органов. Группа собралась в Остине, в скромном зале заседаний при Верховном суде Техаса. Де Форест страстно говорил о необходимости формального научного образования для аналитиков, однако многие участники восприняли эту идею в штыки. Трой Уилсон из техасских рейнджеров заявил группе, что степень бакалавра естественных наук, по его мнению, не делает человека более квалифицированным в анализе следов крови. «Это означает, что я умею приходить на занятия, — сказал он, — сдавать экзамены и получать диплом». Тоби Уолсон, бывший криминалист Полицейского управления Майами-Дейд, утверждал, что достаточно обучения и практики. «Томас Эдисон был самоучкой», — добавил он. (Бевел отказался присутствовать, однако написал комиссии с рекомендацией обязать практиков проходить больше сорокачасовых курсов — конкретно два вводных и два углублённых у разных инструкторов.) Противодействие аналитиков переменам не понравилось Харвису Парсонсу, единственному прокурору в составе комиссии. «Мы говорим о свободе людей», — прервал он их в какой-то момент.

В феврале комиссия приняла одно из наиболее значимых решений за всю короткую историю этой области. Отныне анализ следов крови должен проводиться аккредитованной организацией, чтобы быть допустимым в суде. Аккредитация — трудоёмкий процесс, который может оказаться слишком обременительным для частных лиц или небольших консалтинговых фирм. Такой человек, как Торман, не аффилированный ни с какой криминалистической лабораторией, с трудом мог бы соответствовать новым стандартам. «Аналитикам придётся проходить тесты на компетентность, — рассказала мне Гарсия. — Их дела будут проверяться, а их работа ежегодно подвергаться внешнему аудиту. Их показания будут отслеживаться, чтобы они не преувеличивали свои выводы в суде». Многие детали, в том числе образовательные требования, ещё предстоит проработать; изменения вступают в силу лишь в мае 2019 года. Хотя решение комиссии распространяется только на Техас, ожидается, что другие штаты последуют её примеру — как это обычно происходит с её реформами.

Это был огромный шаг вперёд, хотя комиссия так и не решилась на более смелый шаг — изучить, является ли анализ следов крови в принципе научно обоснованной дисциплиной. Этот вопрос выходил за рамки её компетенции, объяснила Гарсия. В отличие от следов укусов, против которых комиссия ввела мораторий, анализ следов крови имеет национальную систему аккредитации (хотя многие практики работают самостоятельно и без аккредитации), так что изучение его надёжности — компетенция судов. А это порочный круг: именно судебная власть полномочна изучать научную обоснованность анализа следов крови — но именно судьи проявляют наибольшую нерешительность, когда речь заходит о проверке криминалистики. Действительно, несмотря на то что работа комиссии показала: ряд судебно-медицинских дисциплин далеки от науки, судьи медлят с выводами и продолжают допускать, например, следы укусов в уголовных процессах.

______________________

VIII.

Одним апрельским утром меня провели в Уолс — через несколько тяжёлых механических ворот, с лязгом захлопнувшихся за спиной. Я устроилась в комнате для свиданий — там же, где двадцать семь лет назад сидел Леон Смит. Джо уже ждал меня по другую сторону стеклянной перегородки, сложив руки перед собой. В тюремном флуоресцентном освещении лицо его выглядело бледным и усталым. Сейчас ему семьдесят семь. Хроническая сердечная недостаточность. Третий кардиостимулятор. Порой не хватало дыхания, сердце начинало частить. «Быстро выдыхаюсь», — сказал он и тут же улыбнулся: «Единственное, что я всё ещё могу делать как двадцать лет назад, — разговаривать».

Хотя большинство его сверстников давно на пенсии, Джо продолжает работать шесть дней в неделю с пяти утра до половины второго — на тюремной прачечной в качестве делопроизводителя. Он мог бы, наверное, найти способ избежать трудовой обязанности, «но это не в моём характере. Я люблю быть при деле». Он гордился тем, что по-прежнему печатает сто двадцать четыре слова в минуту, хотя интернет так и не освоил — с 1980-х годов он находился в Уолсе. Когда не работал, читал — по две-три книги в неделю — и играл на пианино в тюремной часовне, где ему выделяли время для репетиций. Несмотря на физическую активность, он признался, что всё труднее выносить из камеры все вещи, когда охранники проводили регулярные обыски на контрабанду. Молодые заключённые — двадцати-тридцатилетние, называвшие его Попс, — нередко таскали его вещи сами. Чтобы облегчить себе жизнь, он избавился от пишущей машинки и свёл пожитки к минимуму. Все его земные богатства, сказал он мне, теперь умещались в дорожную сумку.

Я бывала в Уолсе прежде — интервьюировала Джо несколько раз, — но в то утро, пока мы разговаривали, в воздухе ощущалось что-то новое: ощущение движения. Приглашённый судья, председательствующий в деле по ходатайству хабеас корпус, решил не давать тяжбе о ДНК-тестировании тормозить ход апелляции и назначил дату слушания по существу, на котором адвокаты Джо смогут вызвать свидетелей и представить новые доказательства в поддержку своего требования о новом процессе. Слушание состоится в августе в Команче, где проходил повторный процесс Джо. Председательствующий судья затем даст рекомендации Техасскому суду по уголовным делам, чьи судьи станут окончательными арбитрами. До того, в июле, Техасская комиссия по судебно-медицинской экспертизе должна завершить расследование надёжности интерпретации следов крови в деле Джо — и хотя её выводы не будут допустимы в суде, Джо сказал мне, что рад сознавать: его дело дало толчок новым стандартам для аналитиков следов крови. «Это немного снимает эмоциональное напряжение, злость и горе», — сказал он.

Джо по-прежнему звонит Смиту каждые несколько недель: говорят о здоровье, о новостях из Клифтона, о последних судебных новостях. Недавно Джо рассказал Смиту, что снова рассматривается его кандидатура на УДО, и поделился надеждой — несмотря на три отказа за последние пять лет — однажды всё же вернуться домой. В нашем разговоре тем утром он постоянно возвращался к двум темам, которые занимали его больше всего: к покойной жене и к городу, отвернувшемуся от него. «Микки была очень закрытым человеком, — говорил он мне. — Думаю, никто, включая меня, так и не добрался до настоящей глубины Микки».

По мере разговора он заплакал. «Я так сильно скучаю по ней», — тихо сказал он. Часто вспоминал «маленькие интимные моменты», которые они делили вместе, — казавшиеся тогда незначительными, но ставшие дороже в её отсутствие. Один из них, который он описал, заставил его улыбнуться воспоминанию: как вечерами они смотрели «Поле чудес» и наперегонки пытались угадать недостающие буквы раньше, чем те появятся на экране. «Кто проигрывал, тот шёл делать попкорн и холодные напитки», — сказал он. Его по-прежнему жгла обида на многих в Клифтоне — людей, доверявших ему своих детей, работавших бок о бок с ним, принятых им и Микки в своём доме. «Как они могли думать, что я способен на такое, если видели меня каждый день, каждую неделю?» — говорил он.

Джо рассказал мне, что до сих пор подписан на «Клифтон Рекорд», хотя Смит уже давно не редактор. Помимо Смита, газета — его последняя живая связь с местом, которое он, несмотря ни на что, помнит с яростной нежностью. «Мы с Микки любили жить там, — говорил он мне. — Мы чувствовали себя целыми». Каждую неделю, когда «Рекорд» приходит, он садится в камере на нижнюю полку кровати и расправляет страницы перед собой. Смакует каждую подробность о победах команды средней школы Клифтона, последних данных об урожае, результатов оценки скота на ярмарке. Изучает размытые фотографии, ища лица бывших учеников, сглаженные средним возрастом. У многих теперь есть собственные дети. Он читает сводки погоды, некрологи, объявления о помолвках, свадьбах и рождениях — каждое напоминание о мире, который продолжает вращаться без него.

Поправка от 8 июня 2018 года: в более ранней версии этой статьи была указана устаревшая должность Тоби Уолсона. Он больше не является криминалистом Полицейского управления Майами-Дейд — он вышел на пенсию в 2015 году.

______________________

Эпилог scalped × media.

Жизнь после …

31 марта 2020 года, в тот же день, когда большая часть страны уходила на карантин, Джо Брайан вышел из Техасской государственной тюрьмы в Хантсвилле. Ему было семьдесят девять лет. Маленький пакет с вещами нёс за ним молодой заключённый, выходивший вместе с ним.

«Благодарю Тебя, Господи, что хранил меня», — произнёс он, подняв руку к небу. Голос сорвался. — «Аллилуйя, слава Иисусу!»

Снаружи его ждали адвокаты, родственники и корреспондент ProPublica. И хотя с утра погода была пасмурной, перед самым освобождением тучи разошлись, и Джо вышел на свободу в лучи весеннего солнца.

Комиссия по помилованиям отказала ему в УДО семь раз. На восьмой раз, в марте 2020 года, передумала. Причина смены позиции официально так и не была раскрыта: совещания комиссии засекречены. Известно лишь, что в поддержку Джо выступил в том числе писатель Джон Гришэм — он узнал о деле из расследования ProPublica и написал в комиссию: «Я твёрдо убеждён, что Джо невиновен. Пожалуйста, не позволяйте ему умереть в тюрьме». Гришэм также опубликовал роман «Стражи» — основанный на истории Джо.

Возвращение в мир давалось непросто. Джо вышел на свободу в разгар пандемии COVID-19, о которой не знал практически ничего. Он переехал к старшему брату Джеймсу и его жене Джоретте в Хьюстон. Семья планировала большой праздник — со всеми четырьмя поколениями родственников — но пришлось ограничиться тихим возвращением домой. Джо сказал брату, что больше всего на свете ему хочется одного: сесть за пианино.

Выход из тюрьмы для Джо не был конечной точкой. Борьба за оправдание продолжалась. В 2021 году адвокаты подали петицию в Верховный суд США с требованием пересмотреть дело на основании фактической невиновности. Суд отклонил её без объяснения причин, тем самым исчерпав все правовые пути к реабилитации. 

В октябре 2021 года телеканал ABC посвятил делу Брайанов эпизод программы «20/20» под названием «Жена директора» — в тридцать шестую годовщину гибели Микки.

Джо тогда дал интервью: «Я не убийца. Я не убивал Микки. Я любил Микки, она была моим вторым «я». Я надеюсь быть признаным действительно невиновным — чтобы всё это по-настоящему закончилось. Тогда впервые за тридцать четыре года я смогу вздохнуть с облегчением. И приеду на могилу Микки и скажу ей: «Мы знаем, кто это сделал»».

К сожалению, Джо этого так и не узнал.

Джо Дейл Брайан скончался в воскресенье, 22 сентября 2024 года, в Хьюстоне. Ему было восемьдесят четыре года. Причина смерти — рак поджелудочной железы. На свободе он провёл четыре с половиной года.

Его некролог был лаконичен: бывший директор школы Клифтона, любил ходить пешком, читать, ходить в церковь и — больше всего на свете — играть на пианино. Вдовец. Ему предшествовала жена Микки Блю Брайан.

В качестве пожертвований вместо цветов семья просила поддержать Техасский проект «Невиновность».

На текущий момент убийство Микки Брайан официально остаётся нераскрытым.